Сергей Недоруб 
Новая Зона. Друзья друзей

Апокалипсис-СТ – 

Издательский текст http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=9525122
«Новая Зона. Друзья друзей»: АСТ; М.; 2015
ISBN 978-5-17-089191-7
Аннотация

Несмотря на старания Марка, Борланда и Виктора помешать планам заговорщиков, в Москве возникла Новая Зона. Остается лишь принять свою судьбу… или же восстать против нее.
У сбежавшего с «Вертикали» Борланда есть три дня на то, чтобы найти в Москве своих друзей и помочь им навсегда скрыться от любого преследования. Однако мест на всех не хватит. Кому-то из них уготовлен другой путь. Попутно Борланду придется решить для себя, чем стала для него Зона – призванием или же страницей, которую надлежит перевернуть.

Сергей Иванович Недоруб
Новая Зона. Друзья друзей

© С.И. Недоруб, 2015
© ООО «Издательство АСТ», 2015

Часть I

1

Киев, Шевченковский район, шахматный клуб 
4 февраля 1996 г. 
11:18 

– Марк!
Сидящий за доской девятилетний мальчик встрепенулся, услышав собственное имя, обернулся на педагога. Тот обеспокоенно показал на свое запястье – мол, следи за временем. Марк передвинул ладью вправо и нажал на кнопку контрольных часов, пустив таймер соперника.
Им выступал Артем, который был старше на год. Он раздумывал недолго: решительно двинул пешку вперед и нажал на свою кнопку. Марк словно не услышал этого звука. Он так разглядывал доску, будто только что нарисовал ее на холсте и теперь прикидывал на глаз чистоту красок и плавность линий. Казалось, он никак не участвует в игре и всего лишь занимает место другого игрока. Впрочем, судя по явно выигрышной ситуации на поле, вести партию более достойно было бы сложно. Трофейных фигур у Марка насчитывалось на две меньше, чем у Артема, зато с точки зрения их ценности он однозначно лидировал.
С другой стороны, Артем не зря прославился как самый молодой участник школьного шахматного клуба, ворвавшийся в региональные соревнования сразу после достижения проходного возраста в десять лет. Правда, это было до пришествия Марка – единственного в городе, кто теоретически мог его обойти. Пусть в областной чемпионат Марк в любом случае в этом году не попадал, но на кону стояла репутация Артема, что для обоих мальчишек было важнее каких-то там дипломов и наградных игровых приставок.
За пять секунд до потери хода Марк снова как бы вспомнил, что участвует в шахматной партии, передвинул офицера на три клетки и нажал на кнопку. Артем встрепенулся, начал напряженно обдумывать ситуацию, словно получившаяся раскладка выходила за рамки его расчетов.
Спустя пять минут коллекция Марка пополнилась еще тремя фигурами Артема. Еще через три стало ясно, за кем партия, хотя шансы на перелом еще оставались. Марк сменил позу на стуле, принялся барабанить пальцами по столу, отстукивая сначала ритм на семь четвертых, затем на пять. В свой следующий ход он неожиданно передвинул контрольные часы, затем улыбнулся, словно извиняясь за свою небрежность. Это окончательно сбило концентрацию Артема – он сделал необдуманный шаг и подставил неуловимого коня под удар ладьи Марка, после чего его король уже был обречен. Артем со вздохом встал из-за стола, положил короля на доску, и Марк заулыбался под заслуженные аплодисменты.
– Марк, пойди сюда, – позвал его педагог. Пожилой, полностью седоволосый преподаватель информатики по имени Николай Васильевич, заведовавший шахматным клубом, был заметно обеспокоен. – Что это было?
– Я выиграл партию, – доложил Марк, почти не скрывая довольства.
– Я видел. Ты молодец. Но все равно объясни: зачем было так много ненужных движений?
– Каких движений?
– Ты постоянно вертелся, привлекал внимание, пытался казаться загадочным. Не говори, что это было случайно. Я знаю, как ты обычно играешь. Полная сосредоточенность, внимание на доску, контроль над фигурами, никаких необдуманных ходов или трат энергии.
Николай Васильевич изъяснялся с мальчиком свободно – он знал, что Марк понимает значение всех слов, и такой тон вполне комфортабельно укладывался в его уши.
И все же последующие объяснения мальчика ввергли его в оторопь.
– Дело в том, Николай Васильевич, что мой соперник тоже знает всю эту тактику, – ответил Марк. – Он хорошо считает, держит себя в руках, сосредоточивается. Потому он и попал на соревнование так рано. Я решил, что надо делать по-другому. Сбить ему внимание своим поведением. Так поступают все чемпионы. Если не играют против компьютера.
– Ты эту речь долго репетировал? – спросил педагог, и мальчик сразу покраснел.
– Не очень, – признался он.
– Ты еще до партии рассчитывал, что выиграешь? И запланировал мое удивление?
– Нет, – сказал Марк. – То есть да, я хотел выиграть…
– Зачем пальцами стучал по столу?
– Это моя отвлекающая схема, – ответил Марк. – Чтобы сбить Артема с толку. Он иногда так шевелит губами, что я понял – он считает про себя на три или четыре четверти, раз в секунду. Он так отмеривает время. Шестьдесят секунд легко делить и на три, и на четыре. Я начал отстукивать ритм на семь четвертых, а потом на пять. Это его сбило. А еще я нажимал на часы в последнюю секунду, чтоб Артем думал не о шахматах, а о том, успею я нажать или не успею.
Николай Васильевич тяжело вздохнул.
– Ты просто хотел сделать все красиво, – подвел он итог.
Марк кивнул.
– В этом не было необходимости, – заверил педагог. – Артем играет хорошо, но ты мог бы его сделать просто своим уровнем игры. Люди пришли посмотреть на чистую партию. А ты в ответ продемонстрировал им психологическое давление.
– Психическая атака, – вспомнил Марк термин с гордостью.
– Да. А в чем суть психической атаки, знаешь?
– Заставить соперника сделать ошибку, разве нет?
– Заставить всех почувствовать себя идиотами, а тебя самого – непредсказуемым. Вот чего ты добился, Марк.
– Но… – Мальчик посмотрел по сторонам и обнаружил, что никто на него не смотрит.
– Да, всем на тебя наплевать, – пояснил Николай Васильевич. – Пока мы с тобой говорим, с Артемом за твоей спиной побеседовали шесть человек. Его учитель, родители и трое посторонних людей. Все остальные сейчас суетятся, пытаясь вернуть себе обычное эмоциональное состояние, в котором дети ведут себя как дети и не используют интеллектуальный спорт для саморекламы. Ты всех взбудоражил своей тактикой. Заметь – тактикой, а не победой. Ты выиграл партию, но заставил своего оппонента почувствовать себя неуютно. А поскольку он был и остается всеобщим любимцем, то неуютно себя почувствовали и все остальные. Поэтому Артем и дальше поедет на соревнования. А у тебя есть еще год на то, чтобы провести анализ своих ошибок и сделать выводы.
– Как же так? – спросил Марк. – Мне надо зажимать себя как личность?
Глядя снизу вверх на невысокого педагога, Марк напоминал нахохлившегося воробушка. Николай Васильевич еле сдержал смех.
– Зависит от рода деятельности, – ответил он. – Будь ты в «Формуле-1», тебе бы пригодился индивидуальный стиль. Во всех видах спорта, в основе которого лежит зрелищность, наглость может помочь. Однако шахматы построены на четкой системе. Здесь ты как олимпийский игрок – работаешь по таймеру и просто делаешь свое дело, не пытаясь улыбаться в камеру каждый раз, как она повернется в твою сторону. Твоя задача – действовать прагматично, обдуманно, добиваясь своей цели. Незачем каждый раз показывать свою крутизну. Поверь, в жизни уважение к человеку может принести намного большую пользу, нежели попытка проехаться на нем с радостными воплями. Тебе нужно учиться сосредоточиваться, а не пытаться разнообразить работу излишними красотами. Потому что чувство красоты – строго индивидуально у каждого. И то, что тебе кажется стильным, другим может быть воспринято как неуважение или даже оскорбление.
Марк выглядел растерянным.
– И что же делать? – спросил он.
– Для начала – не пытаться копировать никого. Думай, что нужно человеку, и дай ему это. Ты в шахматах не любишь проигрывать?
– Конечно, не люблю.
– А почему?
– Потому что это… неприятно.
– Вот. А проиграть мне тоже неприятно?
– Конечно, нет. Вы же намного старше и опытнее.
– Ты сегодня мог сделать так, чтобы Артем посчитал тебя намного старше и опытнее.
– Как это? – удивился Марк.
– Через твое отношение к нему. Ключ к уважению и успеху лежит именно в этом. Не надо топтаться на людях. Позволь им воспарить. В мире полно боев, где ты противника не видишь. Бывает и так, что противник – это твой друг или близкий человек, которого тебе надо переубедить. Если ты будешь видеть, что твой друг совершает ошибку, ты что сделаешь?
– Помогу исправить, – ответил Марк, не задумываясь.
– Как исправить? Сделаешь дело за него? Скажешь, как надо? А если он не станет слушать? Будешь на него давить? Тоже, как с Артемом, покажешь ему, что он дурак?
Марк подыскивал ответ, но не находил его. Николай Васильевич положил руку ему на плечо.
– Ты хорош во всех играх, где заданы правила, – сказал он. – А вот когда нужно просто сходиться с человеком, ты теряешься. Пытаешься искать правила, контроль, хочешь понять, кто друг, а кто враг. Шахматы этому не учат. В шахматах все просто. Но тебе уже пора учиться дальше.
– Чему учиться, Николай Васильевич?
Пожилой педагог пожал плечами.
– Играть, – ответил он. – Моделировать ситуации, понимать желания и ограничения людей и бережно к ним относиться. Только после этого сможешь решать, на кого давить, а на кого нет.

2

Московская Зона, первый день 
16 марта 2014 г. 
09:44 

– Держать руки на виду! – Марк слегка качнул дулом револьвера. – Дернешься – и ты покойник. Все просто.
Он лгал, стараясь быть убедительным. Ничто не было просто. Ничего не бывает просто, если ты не убийца, твой пистолет не игрушечный, а стоящий перед тобой человек совсем не враг. Более того, призван по долгу службы быть тебе неизвестным другом. И, что еще хуже, вполне добросовестно этот долг исполняет. Может быть.
Стоящий перед Марком человек был полицейским. Обычным московским правозащитником, участвовавшим в эвакуации города или защите имущества от мародерства – почти бесполезной. И вся его вина заключалась в том, что его служебный автомобиль был оборудован новой системой поиска по базе преступлений, которой можно было пользоваться напрямую, без надобности связываться с диспетчером. То есть именно тем, что Марк искал. В других условиях сам факт приписки такого транспорта к этому полицейскому вместе с кодами допуска говорил бы о его принадлежности к активному раскрытию преступлений – своего рода интеллектуальной элите, в которой принято сначала думать, искать, находить, а потом уже стрелять. Хотя последний пункт и засчитывался бы в минус. Сейчас, пожалуй, было разумнее стрелять в первую очередь.
Пейзаж за спиной полицейского наводил на те же мысли. Ядовитого цвета туман, окутывавший север столицы, скрывал куда более серьезные ловушки вроде непримечательных мест на дороге, где случайный прохожий мог бы оказаться внезапно сплющенным страшным давлением до размеров наперстка. Или обнаружить, что кости начинают превращаться в эластичную массу, да так, что невозможно догадаться, где именно ты умудрился пройти опасный участок. Аномалии пока что вспыхивали хаотично и на короткое время, и при определенных долях мастерства и везения можно было перемещаться по Москве относительно благополучно – но кто об этом знал, кроме десятка не знакомых друг с другом сталкеров? И сколько из них согласились консультировать органы власти?
Поэтому неудивительно, что поспешная эвакуация города проводилась всеми имеющимися силами. И полицейскому с нервно дергающимся глазом досталась первая попавшаяся машина. Усиленный «Форд» с системой живого интерактивного поиска, доступом к глобальной базе данных и даже отдельным креплением для серьезного ствола. С той разницей, что вместо приличествующего помпового ружья на нем хранился укороченный «Калашников». Спешность, с которой полицейскому выдали авто такого уровня и с боевым оружием, говорила о непродуманности плана эвакуации горожан, если не о полном его отсутствии. На решение вопроса попросту бросили все ресурсы. Похоже, что ни у кого из бывших руководителей Центра Аномальных Явлений не имелось рекомендаций на случай появления Зоны в Москве или в другом месте страны. Ждать такой программы от Левина, конечно, было бы смешно, но уж Мирослав Каменский мог бы и придумать способы сделать все нормально. Теперь же нельзя было предсказать, как поведут себя всякие министерства и городские службы.
Недостатки такой импровизации с их стороны были налицо: нельзя ни в коем случае отправлять вооруженных огнестрелами людей на подавление беспорядков. Просто во избежание попадания оружия в чужие руки. Именно это в данный момент и происходило. По напряженному выражению полицейского ясно читалось понимание этих ошибок. Но что-либо объяснять ему Марк не собирался. Не те условия.
– Слушай меня внимательно, – произнес Марк, продолжая держать револьвер нацеленным. – Твой электрошокер я тебе не верну – ты и сам это понял. И я забираю машину. Сейчас ты зол и растерян, но позже ты поймешь, что я спасаю тебе жизнь. На север города не суйся. Там ты не выживешь. Или в аномалию попадешь, или мародеры пристрелят. Лучше иди на запад, к своим. Если тебя остановят вооруженные банды – отдашь им свое снаряжение в обмен на жизнь. Пока что эта схема еще будет работать. Завтра все поймут, что измененная Москва – это надолго, и расклад уличной власти полностью поменяется. В полицейских просто будут стрелять на месте. К тому времени ты уже должен расстаться с формой. Только сильно не распыляйся. Первому отдашь фонарь, другому – наручники. Бронежилет отдай только вожаку. Этим дашь ему понять, что он сам уязвим, и он в благодарность позволит тебе уйти. Не пытайся понимать, что я тебе говорю. Просто запомни и, возможно, будешь жить.
Полицейский молчал. Пока что все будет проходить так, как Марк ему сказал. Сути услышанного он не поймет. Не сейчас. Но запомнит, независимо от того, хочет ли запоминать. Под дулом револьвера усваивается многое, минуя аналитический центр в мозге. Полицейский сделает так, как ему советовали. А понимание придет позже – когда, находясь во временном штабе внутренних сил, он осознает, что не последует наказания за утерю двух единиц оружия и одной – служебного транспорта, поскольку к тому времени некому будет заниматься такими пустяками. Он обязательно все поймет – если останется жив.

* * *

Отъехав на полицейском «Форде» в сторону, Марк медленно повел машину вдоль улицы, прочь от тумана, уже заползавшего на улицу. Марк знал все или почти все проявления аномальной активности, но туман такого масштаба был ему неизвестен. Вероятно, одна из аномалий проявилась то ли на промышленном заводе, то ли в природных отложениях сероводорода, окутав добрую треть города желтовато-зеленым облаком – относительно безвредным, но снижавшим видимость. Можно было даже не думать, какие дикие фантазии сейчас охватили жителей Москвы по поводу тумана – от химической атаки террористов до порталов в иные миры, откуда вот-вот выглянут ходячие танки. Ни того, ни другого, конечно, не предвиделось, и это было очень плохо. Лучше бы действительно появлялись танки вместо невидимых аномалий. Люди так устроены, что склонны верить своим глазам и способны преодолеть страх того, что видят. Туман же отвлекал внимание, не позволял сосредоточиться на реальных опасностях. Но в любом случае люди поверят в эти опасности лишь тогда, когда пойдут первые массовые потери. Если уже не пошли.
Сделать для города уже ничего было нельзя: после прошедшей ночи жители города успели лишь убедиться, что непонятный катаклизм действительно существует и затрагивает большую часть Москвы, постепенно разрастаясь. Пока было сложно определить эпицентр, хотя уже ясно, что это точно не территория Кремля. Скорее, южная часть столицы. А туман тем не менее ползет с севера…
Мимо «Форда» периодически проносились люди – напуганные и спокойные, вопящие и безмолвные, возбужденные и апатичные. Никто не попытался остановить полицейскую машину, постучать в окно или иным способом привлечь к себе внимание. В минуту опасности помощи у властей никто не попросил. Марк отметил этот момент как интересный, но тут же выбросил его из головы. Все равно машина ему прослужит недолго. По городу сейчас нельзя передвигаться в транспорте, не оснащенном детектором аномалий. У Марка имелся один их таких, но против новых угроз он был бесполезен. Будь Марк все еще сотрудником ЦАЯ, его ждал бы вал работы, одним из результатов которой стала бы новая прошивка ДА-3, замечательного прибора для избегания опасных мест. Или даже создание четвертой версии, вплоть до патента.
Кроме того, по городу все еще передвигается огромное число военной техники, и ни один экипаж не оставит без внимания неустановленный полицейский «Форд». Машину придется бросить. Но сначала она ему послужит, выполнив то, ради чего Марк ее и захватывал.
Остановившись в укромном месте между двух гаражей, Марк проверил свое вооружение. Из двух револьверов солдат «Тектона», охранявших захваченного Левина, у него остался один – второй был слишком изношен, и от него пришлось избавиться, выбросив в реку. Вероятно, новые стволы те двое не жаловали, предпочитая пользоваться списанным или неучтенным оружием. Впрочем, если учесть, что Левина планировали убить, боевики явно шли на откровенную мокруху, что объясняло выбор ствола.
Собственный пистолет Марка все еще служил верой и правдой и все так же хранился в кармане. Плюс новенький, найденный в машине АКС-74У. Настоящий арсенал. Вот только вряд ли сегодня найдется, против кого его применять. Люди еще не одичали, предпочитая просто покинуть город. Хотя первые вооруженные банды есть уже сейчас – в основном те, которые могли называться вооруженными бандами еще при мирной Москве и теперь просто вышли из тени.
Марк повесил автомат себе на грудь дулом вниз, не забыв проверить предохранитель, и застегнул до горла куртку спасателя, найденную на лодочной станции. Со стороны нельзя было понять, что у него есть оружие. В карманы он сунул оба пистолета. Готов к отбытию куда угодно, значит, можно приступать к делу.
Полицейский компьютер был надежно защищен стальным каркасом, на экране мигало стартовое минималистинное меню. Марк ввел ключевые слова в строке поиска: «Полина Тучка».
Марк не сомневался, что поиск принесет результаты. За годы связи с Зоной и ЦАЯ на него и Полину наверняка велись дела. Хотя ни разу они не были подозреваемыми в преступлениях, оставался шанс, что Полина успела мелькнуть в полицейской базе в последние сутки. Хотя бы в качестве пассажирки пропавшего спортивного автомобиля, на котором Литера увозила его подругу в последний раз. Зная все детали, можно будет ее найти.
Расчет полностью оправдался. Однако не тем способом, какой Марк мог ожидать.
– «Альстромера», – произнес он, следя за словами на экране. – Больница Центра, что ли?..
Протерев глаза, Марк читал отчет, внутренне радуясь, что полиция продолжала работать в первые моменты появления Зоны, как и раньше, и кто-то даже успел состряпать предварительный отчет о непонятном убийстве в столичной клинике. Погибшего звали Эмиль Марзаев, 36 лет, работал в…
– …НИИ «Сталкер», – прочитал Марк, вспоминая, где мог слышать это имя. – Ну да… Эмиль… Из прежнего ОРАКУЛа.
Он продолжил чтение. Тело Марзаева было обнаружено в палате Ольги Коротковой, пациентки, пострадавшей от взрыва в том же НИИ. Сама она пропала бесследно. Опрошена также некая Полина Тучка, лежащая в соседней палате с черепно-мозговой травмой.
Марк чуть не врезал по экрану компьютера, высветившему лаконичный отчет. Пропади пропадом эта канцелярская бюрократия! В этот момент он не отказался бы от яркой, эмоциональной журналистской заметки. Сухие строки рапорта не описывали, почему Полина оказалась в одной клинике с Коротковой, что там делал Эмиль, почему он мертв, куда пропала Ольга и, главное, почему Полина фигурирует в деле исключительно как посторонний свидетель. Будь она подозреваемой или просто ценной, ее имя было бы включено в рапорт соответствующим образом. Но девушка оставалась просто случайным человеком, который к тому же ничего не видел и не слышал. Марк не мог понять такой странности. В рапорте даже не описывалось, перевезена ли она в другое место или остается все еще в «Альстромере». С другой стороны, вряд ли в условиях новой Зоны кто-нибудь возьмется перевозить пациентов, которые и так, можно сказать, пребывают в сухом и теплом месте.
В любом случае стартовый пункт был определен.
Марк вышел из машины, закрыл дверь и быстрым шагом направился в сторону «Альстромеры». По его подсчетам, попасть туда он должен был к полудню.

3

Киев, Шевченковский район 
12 апреля 2001 г. 
13:57 

К четырнадцати годам Марк считал, что знает всех ровесников района, включая прилежащий частный сектор. Они проходили перед глазами во время случайных встреч и растворялись в памяти, не оставляя иных следов, кроме своеобразной галочки в мысленной статистике. Две высотки, три пятиэтажки. Куча квартир в аренду. Текучка человеческой массы, ищущей место под солнцем. Никто не заслуживал особого внимания.
В этот день его ждал сюрприз.
Собственно, и день-то сам по себе был вполне обычным – утро четверга. Все в школах. Тем необычнее было видеть сидящую на скамейке его подъезда незнакомую девочку с книгой.
Первое, что Марк заметил, – необычайно роскошные волосы, иссиня-черные, свободно распущенные. В тон туфлям и джинсам. Красная куртка слегка ее полнила. Через несколько шагов он увидел и профиль – немного пухлые щеки, правильный нос, грудь под оранжевой футболкой плавно поднимается и опускается в такт дыханию…
Марк хотел заговорить, но слова застряли у него в глотке. Он сам не знал, откуда у него внезапно возникло желание пообщаться. Волосы девочки, ее куртка, черты лица – все слилось в единый и неделимый образ, мимо которого он должен был пройти, не останавливаясь, и он решил хотя бы поискать причину задержаться.
Подойдя поближе, Марк глянул на книгу, которую она читала, и остановился. Есть повод сказать хотя бы дежурную фразу. Он почувствовал прилив уверенности.
– Хорошая книга, – сказал он. – Жестокая, но хорошая.
Девочка оторвалась от чтения, посмотрела на Марка, затем на обложку.
– Густав Флобер, «Саламбо», – сказал Марк. – Первый раз вижу девчонку, которая любит читать фантастику на улице.
– Это сказка, – ответила девочка.
– Сказка? Здесь наемники Карфагена приносят младенцев в жертву Молоху. И только прелестная Саламбо, воспитанница храма Танит, хочет для своего народа лучшей судьбы.
Наступила долгая пауза.
– Как тебя зовут? – спросил Марк.
– А тебе зачем?
– Я живу в этом подъезде. Третий этаж. Тебя раньше не видел.
– Мы с папой переехали, – сказала девочка. – В соседний дом.
– А почему ты не в школе?
– А ты?
– У нас был короткий день, – сказал Марк.
– Понятно. А меня еще не оформили.
– Может, мы в одном классе будем, – предположил Марк, чуть улыбнувшись.
– Ты в каком?
– Мне четырнадцать. Значит, я в девятом.
Девочка снова подняла книгу.
– Не хочешь со мной разговаривать? – спросил Марк, думая, не присесть ли ему рядом. Он представил, как незнакомка от него отодвинется, пытаясь при этом сохранить достоинство в манерах, и решил не пробовать.
– Я буду в седьмом, – нехотя ответила она.
– Так тебе что, только двенадцать?
Она покраснела, словно быть двенадцатилетней стыдно.
– Дай мне почитать, – попросила она.
– Ну чего ты… – произнес Марк и почувствовал, как из него уходит весь запал. – Извини, если помешал. Я просто познакомиться хотел. Все равно надо друг друга знать – соседи ведь.
– Меня зовут Полина, – сказала она.
– А меня Марк.
Девочка кивнула и убрала волосы, налетевшие на лицо. От внезапного порыва ветра она поежилась, сильнее кутаясь в курточку.
– Почему ты сидишь при такой погоде на улице? – спросил Марк. – Дома теплее.
– Хочу и сижу, – ответила Полина с некоторым упрямством.
– Ну да. – Марк обернулся и показал на соседний дом. – Ты ведь оттуда?
– Да, а что?
– Второй подъезд?
– Как ты догадался?
– Там больше никто не сдает жилье. Только одна квартира на весь дом была свободна. Значит, теперь там живете вы. Папа на работе, а у тебя нет ключа?
Полина захлопнула книгу, вставив между страниц карманный календарик в качестве закладки.
– Есть у меня ключ, – сказала она. – Я забыла код от домофона.
– Не страшно, я помню. Пять-три-восемь. В любом порядке.
Несколько мгновений девочка сидела на месте, затем улыбнулась и чуть отвернула лицо в сторону.
– Спасибо, – сказала она. – Посижу и пойду домой.
– Хорошо.
Марк сделал шаг к дверям в собственный подъезд, нащупывая ключи и стараясь их искать как можно медленнее. Он знал, что если сейчас уйдет, то больше не найдет в себе сил встретиться с Полиной снова. С другой стороны, зачем ему с ней видеться? О чем ему говорить с двенадцатилетней девчонкой? И все же он продолжал стоять, чувствуя, что не может найти естественных причин для продолжения разговора. Пока что ему помогал слепой случай… нет, три слепых случая. Книга, которую читали оба, забытый код от домофона и два отмененных урока в школе, позволившие ему встретить Полину. Нужное время, нужное место. Будь Марк настойчивее, он мог бы вернуться и начать разговор о судьбе – это, пожалуй, был пик, на который его теоретически могло бы хватить, хотя он сильно сомневался в своем красноречии. Быть может, он еще сможет встретить ее в школе… если подвернется еще один случай, ведь этой надеждой он лишь докажет, что предыдущих шансов ему оказалось мало.
– Если что-то понадобится, ты обращайся, – сказал Марк неожиданно для себя самого. – Квартира тридцать четыре, домофона нет. Может, захочешь обсудить книжку.
Полина открыла рот в полном замешательстве.
– Э-э-э… Ладно, – сказала она. – Спасибо.
Марк кивнул и быстро скрылся за дверью.
Только сейчас он понял, до чего колотится его сердце. Он поспешно добрался до квартиры, намереваясь как можно скорее взглянуть в зеркало и проверить, все ли у него в порядке с внешностью.
Все оказалось в норме, если не считать того, что борода так и не начала расти. Пора бы уже, но природа все не желала помогать в приобретении мужественного облика.
– Карфаген? – спросил Марк у своего отражения, ужасаясь нелепости тематики, с которой начал знакомство. – Сожжение младенцев? Дурак, ой, дурак…
Он вышел на балкон, пытаясь рассмотреть Полину внизу, но девочка уже пропала. Марк почувствовал огорчение. Ему очень хотелось посмотреть на нее в движении.
Следующий час он провел, делая уроки и попутно рассматривая в журнале страничку с рекламой, где искал ближайший к дому спортзал. Это его настолько увлекло, что он пропустил два звонка в дверь и открыл лишь на третий.
Там, почти закрывая дверной проем своей могучей фигурой, стоял взрослый мужчина. Примерно лет сорок пять, высокий, крепкий, отлично сложенный. Рано облысевший – вероятно, в ходе эмоциональных потрясений. Или просто природа такая.
– Марк? – спросил он.
– Да. Вы к кому?
Мужчина протянул руку.
– Геннадий, – представился он.
Ничего не понимая, Марк пожал ему руку, почувствовав исходящую уверенность.
– Ты в самом деле позвал мою дочь к себе домой, чтобы обсудить с ней книжку? – спросил Геннадий.
Марк стоял, тупо глазея на гостя. Прав был Николай Васильевич. Выворачивая душу человека, можно легко заставить его чувствовать себя идиотом. И Марк только что провернул эту штуку с самим собой, не оставив никаких защитных слоев.
– Да, – ответил он. – Если бы она захотела обсудить книгу, я мог бы ей помочь. Я тоже ее читал.
– Так, – согласился Геннадий. – И все? Ты ради этого позвал к себе ребенка?
– Мы почти одного возраста. И я не имел в виду ничего дурного. Ничего, о чем вы могли бы подумать.
– Парень, я служил в спецназе, – сказал Геннадий. – Поверь, я видел дурного в разы больше, чем ты можешь вообразить за свою жизнь.
– Если вы никогда не охотились на меня, то вряд ли я воплощаю это «дурное».
Отец Полины смотрел на Марка, словно мог без труда прочесть его мысли, и дело оставалось за сущей малостью – вычислить потаенные желания. Наконец он провел ладонью по лысине. Было видно, что этот жест у него означал наступившее спокойствие.
– Ладно, – сказал он. – Если что, ты не обижайся. Мы только что переехали, ни с кем не знакомы. Я должен следить, кто с моей дочерью разговаривает.
– Все нормально, – произнес Марк. – Вы правильно все делаете. Ну или почти все.
– Не понял. Объясни.
Марк вышел за дверь, прикрыв ее за собой и оставшись снаружи. Жест выглядел красивым и почти взрослым, хотя его причина была прозаичной донельзя. Марк вышел потому, что от его дальнейших слов Геннадий мог в порыве бешенства ворваться в квартиру. Но и промолчать Марк тоже не мог.
– «Почти» – потому, что вы упускаете многие важные вещи, – сказал он, и тут слова сами полились из его уст, да с такой скоростью, что Марк еле сдерживал себя. – Вы воспитываете Полину в одиночку. Я это знаю, потому что она упомянула, что переехала с отцом, ничего не говоря про других родственников. Вы видите в ней копию матери – у Полины отличные волосы, а у вас их нет. Это потому, что она очень похожа на свою маму. А вот вы общества ее мамы лишены и хотите, чтобы Полина заменяла ее хотя бы в поведении, часто забывая, что она еще совсем маленькая и мыслит иначе. Недаром вы называете ее «ребенком», словно напоминая себе об этом. Но вы после переезда не позаботились написать ей код от замка, полагая, что она сама его запомнит, хотя это для нее чуждая информация. Вы сегодня были на работе, которую нашли раньше, чем устроили Полину в школу. Заботливый отец так не поступит – надо было сначала обеспечить Полине четкий ритм жизни и уже потом искать себе место. Несколько дней тут не сыграли бы никакой разницы. Вы позволяете ей носить футболку из синтетики, что вредно для кожи. Штаны ей велики. У нее толстая куртка, но нет никакой кофты. И вообще в цветах ее одежды нет никакой системы – вы просто купили ей первое попавшееся в секонд-хенде или на городском вещевом рынке, не думая, как это будет смотреться целиком. У нее справа вверху кривой зуб, который она скрывает, когда улыбается. Но вы любите ее такой, какая она есть, и не замечаете подобных вещей. Еще в вашей жизни редко случаются важные даты – она постоянно носит с собой календарь, в котором кружочком обведены некоторые дни. Это потому, что она ждет любого события как праздника. Она читает роман, который вы вряд ли бы ей дали, если бы читали его сами. Думаю, вы просто сунули ей первую попавшуюся книгу, которую нашли в новой квартире. Очевидно, собственных книжек у нее нет, хотя она любит читать. Стало быть, вы и ее увлечений не знаете. Вы не имеете понятия, как к ней подступиться, чувствуете, что это все для вас слишком сложно. Вас в спецназе этому не учили. И Полина хочет сама найти друзей. Она хочет еще раз поговорить со мной, о чем угодно. Потому что если бы не хотела, то никогда бы не рассказала вам о том, что встретила меня. Но она сказала и назвала номер моей квартиры. Она хочет ко мне прийти, и ей было нужно ваше одобрение… но был ли у вас такой разговор, я не знаю.
Геннадий долго молчал.
– Парень, – вымолвил он наконец. – Ты не слишком умный для своих лет?
– Увы, слишком, – вздохнул Марк. – Во всем виноваты шахматы. Можете мне поверить.
Отец Полины еще раз протянул ему руку.
– Будешь скучать – заходи в гости, – пожелал он. – Но только вечером, когда я дома.
– Зайду, – пообещал Марк, не веря своей удаче и одновременно пытаясь понять, чему же именно он так радуется. – Спасибо, что вы мне доверяете.
– Доверяю? – удивился Геннадий. – Парень, доверие – штука серьезная, и ее надо заслужить.
– Ну да, – согласился Марк механически и захлопал глазами. – Тогда почему вы позволяете мне общаться с Полиной и даже заходить к ней домой?
Геннадий рассмеялся.
– Да потому что ты – самый адовый ботан из всех, что я встречал, – ответил он. – По-твоему, я подпущу к своей дочке альфа-самца?
Марк чувствовал себя так, словно ему только что врезали под дых. Обида нахлынула на него подобно невидимому кокону, мигом принявшемуся его душить.
– Не парься, – посоветовал Геннадий. – Поможешь дочке с уроками, мало ли. Или ты не хочешь?
– Помогу, – только и ответил Марк.
– Вот и все, решили. Загляни через недельку, мне надо будет насчет школы узнать кое-что.
– Договорились.
Марк открыл дверь, залез в квартиру и тут же заперся изнутри. Он пытался успокоиться, но обида все нарастала. И тем хуже было, что ничего такого ему отец девочки, в общем, не сказал…
Вернувшись в комнату, Марк в бешенстве смел со стола свои тетрадки, сел на стул и принялся угрюмо ждать прихода родителей.
Рекламный журнал все еще лежал перед ним. Фотографии интерьера спортзала, что был всего через пару кварталов, теперь выглядели иначе – более величественно, даже немного аристократично, словно испуская еле видимое сияние.
И дело было не в освещении.

4

Московская Зона, первый день  
16 марта 2014 г. 
10:28 

Периодически проверяя сотовую связь, Марк наконец убедился, что дозвониться до Полины невозможно, и оставил эти попытки. Не лучше обстояли дела с Интернетом, к которому Марк безрезультатно пробовал подключиться в двух встретившихся ему игровых клубах – только там сейчас могло сохраниться оптоволокно, раз на беспроводную связь рассчитывать не приходилось. Один из клубов был заперт, и Марку пришлось разбить окно, чтобы туда попасть. Вопящая сигнализация его не смутила – он знал, что никто не придет. В другом клубе лежало четыре мертвых тела со следами насилия. Компьютеры были унесены, и остался только терминал администратора. Марк лишь покачал головой. Время идет вперед, но люди все еще готовы убивать за технику. Хотя он понимал, что в минуту массовой паники добыча – всего лишь повод.
Разумеется, Марк не бродил по улицам в полном одиночестве. Если не считать загадочный туман, оранжевые всполохи в небе и тому подобное, Москва напоминала саму себя в день беспорядков. Очень сильных беспорядков, ранее невиданных. Слишком самонадеянно было бы ждать благоразумия от неуправляемой толпы. Но даже какая-то активность являлась полезной. Марк допускал, что люди могут в своем большинстве остаться, ничего не замечая за окном, и заранее настроился на неотвратимость многих жертв. Защитные барьеры психики могли стать единственной профилактикой, и Марк был почти рад, поняв, что ему не придется замыкаться в глубинах сознания – в столице действительно проходила массовая эвакуация, что казалось почти чудом. Как, черт побери, можно спасти целый город, да еще такого размера? Ведь сложность заключалась не столько в организации и пропускной способности дорог, сколько в естественном нежелании людей примиряться с фактом неизвестной опасности. Однако, глядя на забитые транспортом улицы с четкой регулировкой камуфлированных солдат со штурмовыми винтовками, Марк начал надеяться, что в своей массе все обойдется. Для жителей и гостей столицы оказалось на удивление просто все бросить и бежать, словно жить в Москве можно было только на чемоданах. Впрочем, Марк не знал никого, кто мог бы сказать, что привязан к Москве накрепко. Собственно, он и сам уже много лет не имел в своем кругу общения ни единого домоседа. Что было естественно, а что нет – он не мог объяснить. Туман в любом случае сглаживал всю статистику, не позволяя охватить взглядом реальное количество людей на улицах.
Странно и смешно, но, похоже, именно неверие людей в возможность падения Москвы стало тем стержнем, который не допустил массовой паники. Вероятно, когда-то не так давно та же участь постигла и Припять. Людей просто вывели из своих домов, и они ушли, веря, что вернутся. Теперь то же было и в Москве.
Марк старался думать обо всех подобных вещах, но всего лишь по одному разу. И без эмоций. Если он чувствовал, что увиденное на улице затрагивает его, отражается на самочувствии, то он выбрасывал это на задворки сознания и там отпускал на волю. Ему было не до переживаний за посторонние ошибки – подобная роскошь доступна только бездельникам. Что бы Левин ни твердил про общую ответственность за создание Зоны в Москве, Марк не чувствовал за собой никакой вины. Он отдал долгие годы на изучение кристаллов, слишком многим пожертвовал, чтобы эти кристаллы и сопутствующие знания не попали в опасные руки. Не он создавал технологии, позволявшие обойти эти попытки ограничить наступление чужеродного мира. Ему ровным счетом не о чем переживать. Начни он беспокоиться, задаваться вопросами, сомневаться – и этот поток нарастет как снежный ком, попросту похоронив его под собой.
Другое дело, что наступит момент, и кураторы свежей Зоны почувствуют потребность в обличении виновных. Марку совсем не улыбалось попасть в их число. Он должен был найти свою подругу и исчезнуть.
И все же Марк чувствовал, что ему не помешает хоть примерно знать общее положение дел в городе. Информационный голод заставит жителей искать источники знаний в других местах, и ключевым из таких мест было радио.
В одном из разграбленных киосков Марк ненадолго задержался, пытаясь отыскать самый простой радиоприемник. Сейчас, когда они были внедрены во все существующие гаджеты, спрос на специализированные устройства отпал, так что ему пришлось потрудиться, прежде чем он нашел запаянный в целлофан китайский прибор с блестящей антенной. Еще больше времени он потратил на поиск батареек. Их отсутствие не на шутку взволновало Марка. Элементы питания народ сгреб подчистую. Если люди воруют не хаотично, а целенаправленно, то они уже примерно знают, что им может понадобиться. Готовность населения к долгой осаде в планы Марка никак не входила.
Найдя батарейки в одном из пленочных фотоаппаратов, Марк прошел от лавки еще с сотню метров, завернул за угол и остановился за мусорным контейнером. Ему в любом случае требовался пятиминутный отдых, так что можно было и послушать новости.
От новостей у Марка не убавилось скепсиса. Все как обычно. Призывы властей брать набор еды на три дня и двигаться к ближайшему бомбоубежищу (интересно, много ли жителей знают, где эти убежища находятся?), на других каналах – бесчисленные ток-шоу на тему желто-зеленого тумана (допущения хуже незнания), беседы с экстрасенсами и прорицателями (очень плохой опиум для народа в текущих обстоятельствах) и тому подобное. И все же одна из частот привлекла внимание Марка.
– Да, да, все верно, – с оживлением говорил голос со слабым акцентом. – Для тех, кто только-только пришел на этот канал, повторяем. Мы – сталкеры! Меня зовут Тигран, рядом мой брат Геворг, и мы захватили эту станцию! Но не с тем, чтобы сеять смуту, а с тем, чтобы ее развеять! Мы расскажем вам, что происходит в Москве, и поможем вам выжить! Вы можете звонить нам по этому городскому номеру…
Марк рассмеялся и хлопнул себя по колену.
– Молодцы, мужики, – вымолвил он, не скрывая улыбки. – Помогайте, давайте. Расскажите людям о Зоне. А у меня дела…
Убавив громкость, Марк спрятал приемник в нагрудный карман и возобновил путь.

5

Киев, Шевченковский район  
28 июня 2003 г. 
17:02 

– Привет! Вот я тебя и нашла.
Погруженный в мрачные мысли Марк вздрогнул от прикосновения к плечу. Полина села рядом с ним, глядя на его обеспокоенное лицо.
– Что случилось? – спросила она. – Я видела тебя на вручении, махала из зала, а ты не подошел.
– Извини, – проговорил Марк, вертя в руках аттестат об окончании школы, словно тот действительно был пропуском в светлое будущее. – Слишком много всего случилось… Я хотел побыть один.
– Понимаю, – кивнула девушка. – Когда мои мама с папой развелись, я месяц в подушку ревела. Тяжело сразу привыкнуть.
– У тебя долго к этому шло. А у меня все случилось неожиданно. Слишком быстро. Я ничего не смог предугадать. Не ожидал совсем, честно.
– Ты зол на них?
– Не на них. На себя. Я должен был догадаться.
– Как о таком можно догадаться? – спросила Полина. – Когда родители разводятся, ты в это не веришь, даже если они тебе прямо говорят об этом.
– Да, я понимаю. Семья – не формула, чтобы по ней людей строить.
Полина отвернулась.
– Ты всегда все анализируешь, – произнесла она. – Люди – не калькуляторы. Мы не созданы, чтобы вычислять. Если нам плохо, то нам плохо, и в этом нет ничего такого.
– Ты права. Я просто пытаюсь понять, что мне делать дальше.
– Где ты будешь жить?
– Там же, где сейчас. Квартиру они оставляют мне. И еще дачу с участком, гараж, мебель, посуду и книжки со счетами. Мне скоро восемнадцать, как раз будет время прийти в себя.
– Понятно… А сами они где жить будут?
– Со своими новыми семьями.
– Они все равно твои родители. Никогда про это не забывай.
Марк ничего не ответил.
– Ты не хочешь жить один? – спросила девушка.
– Не хочу.
– Скоро будешь совсем взрослым, – сказала она неуверенно. – Жениться сможешь.
– Да, построить семью на оставшемся в наследство фундаменте – предел моих мечтаний. Показатель мужчины прямо-таки. Работы не имею, база нулевая, и все, что я умею, – выстраивать причинно-следственные связи. Еще могу отличить Каркасом от Карулли.
– А что ты хочешь? Работать топ-менеджером после школы? Так не бывает, Марк. Все приходит со временем. Надо только уметь ждать.
– Ждать… Может, лучше что-то делать, а не ждать?
– Да что ты меня спрашиваешь?! Делай что хочешь! Ныть только не надо.
Коротко кивнув, Марк спрятал аттестат.
– Извини, – вымолвила Полина. – Я не хотела тебя обидеть.
– Ты меня не обидела.
– Точно?
– Ты переедешь ко мне?
– Я… Что? Что ты сказал?
Марк посмотрел ей в глаза.
– Переезжай ко мне, – предложил он.
У меня теперь большая квартира.
– Зачем? – спросила Полина, хлопая ресницами. – Зачем мне жить у тебя?
– А почему нет? Мы видимся каждый день и проводим вместе большую часть времени. Я предлагаю упростить нам жизнь.
Девушка закашлялась, затем взяла себя в руки, глядя чуть виновато, словно слова Марка показались ей смешными. Но он знал, что рассмешить такое предложение ее не могло.
– Это было внезапно, – призналась она.
– С моей стороны – не было. Я все обдумал.
– Ты же только что сказал, что не готов к тому, чтобы строить семейную жизнь. Чего-то там тебе не хватает…
– Да. А ты ответила, что все в порядке. И я с тобой согласился. В одиночестве я постоянно буду считать, что мне чего-то не хватает. Буду все откладывать на завтра, а если успею сделать сегодня, то останусь этим недоволен. В твоей компании я забываю про всю эту чушь. Становлюсь… самим собой. Могу смиряться с ходом своей жизни.
– Марк, это все равно странно слышать. Как ты представляешь нашу жизнь? В каком качестве ты хочешь видеть меня у себя дома?
– В естественном, – ответил Марк. – Мы с тобой два года знакомы, никого из себя друг перед другом не строили. Не морочили головы вопросами «друзья или встречаемся». Просто жили и стали одним целым. Я не говорю, что тебе надо будет лечь ко мне в постель. Клянусь, что для меня это не главное, хотя ты знаешь, что я этого хочу. Я очень люблю тебя. Но в первую очередь – уважаю. Потому и предлагаю съехаться. И уже затем решать, чему следует случиться, а чему – нет.
Полина смотрела на дорогу, словно пыталась прочесть там объяснение происходящему. Марк понимал ее чувства. В книгах, которые она читала, песнях, которые слушала, фильмах, которые смотрела, ничего не говорилось о подобных предложениях. Не мог ей о таком рассказать и отец. Возможно, когда-то говорила мама, но в давно забытом и устаревшем смысле.
– Я знаю, что твой папа пытается устроить свою личную жизнь, – сказал Марк. – Два года сильно его изменили. Он постоянно ждет, когда ты станешь совершеннолетней и выскочишь замуж. Пусть тебе до совершеннолетия еще далеко – я все равно надеюсь, что ты правильно меня поняла.
– Тебя – да, правильно, – вымолвила Полина. – И я верю тебе. Верю, что ты говоришь честно. Просто это какой-то дурацкий и нелепый мир.
– Ты о чем?
– О том, что за мной ухлестывали четыре раза только в этом месяце. Два мальчика из моего класса, один из параллельного и еще какой-то из другого подъезда. Кто-то из них звал сходить с ним в клуб. Другой предложил выпить чего-то там. А двое тупо сказали, что хотят секса, и спрашивали моего согласия.
– И что ты им ответила? – спросил Марк, улыбаясь.
– Что ты найдешь их и зароешь, если будут дальше приставать к маленьким.
– Да ну? Так и сказала?
– Если бы мы с тобой жили вместе, я дала бы им именно такой ответ.
Марк внимательно обдумал ее слова.
– Мне это льстит, – признался он.
– Так вот, я сейчас сижу и чувствую себя полной дурой. Сказать почему? Потому что те четыре предложения переспать с незнакомыми и неинтересными мне парнями я, конечно, отвергла, но посчитала чем-то нормальным, естественным. Такое случается, ничего странного в этом нет. Они подкатили, я отшила. Все хорошо, прекрасная маркиза. А вот когда самый близкий мне друг, которому я безмерно доверяю, предлагает мне жить у него и при этом говорит, что постель не обязательна, я теряюсь. Вот почему так?
– Я обожаю тебя, Полинка, – сказал Марк.
– Я тебя тоже. Но принять твое предложение не могу, извини. Не потому, что отвергаю его. Мне просто нужно время, чтобы поверить, что такие предложения бывают.
Полина обняла его и поцеловала в щеку.
– Пусть все останется как есть, – попросила она. – Пожалуйста. Пусть пройдет время.
– Хорошо, – согласился Марк. – Все останется как есть. Договорились.
– Знаешь, а папа мой давно верит, что мы трахаемся, как кролики.
– Вот оно что.
– Ага. Интересно, он будет против того, чтобы мы съехались?
– Думаю, он скажет, что давно пора. Давай его спросим?
– Не спеши. – Полина положила голову ему на плечо. – Не надо… Я хочу просто сидеть вот так и любить жизнь.

6

Московская Зона, первый день 
16 марта 2014 г. 
14:36 

Здание клиники Марк узнал безошибочно, хотя никогда его прежде не видел. Он не был склонен искать во всем символы, но сейчас ассоциативные связи его не обманывали. Некогда пристойное лечебное заведение было покрыто копотью и множественными трещинами. Колонны, украшавшие фасад, наполовину осыпались, демонстрируя отвратного вида армированные стержни, словно давая понять, что всегда были не более чем декорациями, призванными скрыть топорную, скороспелую работу. Но самым примечательным моментом, без сомнения, было сборище вооруженных преимущественно подручными средствами людей, собравшихся у входных дверей «Альстромеры» и пытавшихся проникнуть внутрь.
Сначала Марк не понял, почему это им до сих пор не удалось. Хотя клиника почти принадлежала Центру Аномальных Явлений, она вряд ли являлась крепостью. Приглядевшись, Марк разглядел решетки на окнах первого этажа – прочные, надежные, не в пример лучше фасада. Их явно вставили недавно и на совесть. Может, бывший директор ЦАЯ, старина Мирослав, ожидал массового поступления VIP-пациентов и решил принять меры на этот счет?
Левую сторону здания больницы уродовала широкая дыра, охватывавшая перекрытие между первым и вторым этажами. Приглядевшись, Марк заметил колыхание воздуха напротив нее. Аномалии добрались и сюда, и одна из них выжрала солидный кусок стены, обустроив готовое приглашение для мародеров. Сейчас где-то напротив нее парило облако из бетонной крошки. По странному случаю никто пока что не сделал попыток проникнуть в больницу через эту дыру. Обычно всех в таких случаях останавливали истерзанные трупы. Первые сталкеры распознавали аномалии именно по признакам такого рода. А болты и детекторы пришли уже позже. У Москвы все было еще впереди.
Рассматривая клинику, Марк заметил краем глаза характерный блеск на крыше здания и тут же отвернулся. Туман еще не добрался до этих мест, и при таком освещении и ракурсе подобный отсвет мог дать только оптический прицел. Не было возможности отпрыгнуть за укрытие, так что Марк сделал единственное, что мог, – притворился, что не заметил никакого блеска, и решил вести себя естественно.
Хотя что может быть тут естественным? Ему так или иначе требовалось заговорить с группой собравшихся тут оборванцев, если он хотел найти способ пробраться в клинику без потерь. Не пытаться же всех их перестрелять, в самом деле…
– Салют, братва, – сказал он, постепенно приближаясь и держа руки на виду. На него не обратили особого внимания. Пара человек едва удостоили его взглядом и вернулись к жаркому обсуждению. Пользуясь тем, что его никто не гонит, Марк решил пока постоять рядом и послушать.
– …Никто там не станет держать «дурь», – уверял хрипло дышащий дядька в каске строителя. – У них там правила.
– Какие правила? – мотнул головой другой, в красной кепке. – Всем сейчас положить на правила! Если там охранять нечего, то на хера заперлись?
– Так, давайте не ругаться, – попробовал всех урезонить третий, в самодельной, но хорошо изготовленной черной балаклаве с прорезями для рта и глаз. – Раз закрылись, значит, были причины.
– Чего не открыть-то? – не успокаивался Строитель. – Все равно ведь знают, что вскроем их как банку ножом. Чего время тянуть?
Красная Кепка лишь сплюнул.
– Спокойно, – проговорил Балаклава. – Они, может, нас сейчас слушают. Ни к чему пугать людей…
Марку все было ясно. Здесь не одна вооруженная группа, а две. Вряд ли больше, поскольку тут всего человек одиннадцать. Кепка и Строитель – члены какой-нибудь рабочей бригады, возможно, гастарбайтеры, воспользовавшиеся случаем наворовать наркоты из ближайшей больницы. Возможно, они работали на том самом здании по соседству, которое сейчас гордо реяло в горизонтальном положении метрах в пятнадцати над землей. Вероятно, мощная гравитационная аномалия вырвала недостроенный дом с фундаментом, не давая упасть. Марк мог только догадываться, как это зрелище влияло на неподготовленные умы простых людей.
Что касалось Балаклавы, то тут все было намного хуже. Хотя он имел немалый лишний вес и не походил на воина, за его поясом висел старый пистолет, а позади стояли человека три, нервно озиравшиеся по сторонам. Качество маски говорило о том, что это не первая маска в его жизни, сшитая собственноручно. Это явно были представители одной из многих московских сил, временами приравнивавших себя к политическим. Спокойные как удавы, пока не вступят в агрессивный митинг, перерастающий в погромы, после чего удавы превращаются в гиен. Зачем им понадобились наркотики – вопрос уже другой. Вероятно, для задабривания толпы в одном из городских восстаний, в наступлении которых Марк не сомневался. Разумеется, из столицы сейчас эвакуировались только те, кто этого хотел. Те, что остались, были из совсем другой социальной категории.
– Давайте просто решетку вынесем, – предложил Строитель. – Болгаркой возьмем.
– Можно, – кивнул Балаклава. – Но не нужно. Только людей внутри напугаете.
– Чё ты так ссышь, что они там в штаны наложат? – спросил Кепка. – Тебе не по фиг?
Марк знал ответ. Балаклаве не было по фиг. Он действительно не хотел, чтобы персонал больницы нервничал раньше времени. Наверняка он вообще не планировал выпускать никого из больницы, равно как и оставлять живых свидетелей. Дилетант в маске обычно считает себя неуловимым анонимом, и его поступки полны сбоев, ошибок и непредусмотренных последствий. Опытный же убийца не доверяет никакому правилу, кроме молчания мертвых. Если люди внутри больницы успокоятся, то у Балаклавы оставался шанс, что они откроют двери добровольно и тем самым упростят ему задачу. Но и мараться Балаклаве не хотелось, когда была возможность предоставить всю грязную работу случайно подвернувшимся мужикам. Плохо. Очень плохо.
Единственным выходом для Марка было столкнуть обе группы между собой, но… он не был уверен, что Кепка и Строитель действительно намерены сделать что-то злое с обитателями «Альстромеры». Потому и подставлять их ему не хотелось.
– Мужики, может, я предложу другой вариант, – сказал Марк. – Я видел, там сзади в стене дыра. С того холма можно до нее допрыгнуть. Если тут есть кто-то гибкий…
– А тебе какой интерес? – спросил Балаклава.
– Вода, – ответил Марк первое, что пришло в голову, и тут же стал развивать мысль. – Я сейчас в городе никакой воде не доверяю. А без нее не выжить. В больницах вода надежная.
Он честно посмотрел Балаклаве в глаза, стараясь выглядеть максимально убедительным. Пусть его принимают за психа, лишь бы не подумали, что ему в больнице нужен конкретный человек.
– Да, мы видели дыру, – сказал Балаклава неожиданно мягким голосом. Для него Марк являлся лишним параметром в уравнении, которого следовало исключить как можно скорее и тише. – Только туда лучше не лезть.
– Почему? – спросил Марк. – Там же никого нет. Возьмем доски, сделаем мост и…
– Аномалия там, – ответил Балаклава. – Не слышал такого слова? Короче, не лезь туда. Но если хочешь, то можешь попробовать. Я не пролезу, мне трудно будет. Может, ты и прав.
Марк сжал губы. Такого поворота он не ожидал.
Балаклава распознал аномалию без приборов. Он отлично знал, как вести себя с радиоактивным мясом вроде случайных людей, которых нужно мотивировать пролезть впереди себя в опасное место.
Балаклава был сталкером.
Очень плохо.

7

Киев, Шулявское кладбище 
11 июля 2006 г. 
15:46 

Ступая на территорию кладбища, Марк чувствовал себя так, словно заходит в некую тестовую камеру, в которой цель испытания нужно найти самому. Очень странно быть в месте, где зарыт пустой гроб с именем твоей любимой, когда ты не знаешь, жива она или нет.
Возле могильного камня стоял Геннадий Тучка. Горе, усилившееся со вчерашнего дня, скрутило его, ссутулило, удвоило морщины, не дав взамен ничего. Но он по-прежнему выглядел как взрывоопасный заряд, пусть и с вырванным фитилем, не знающий, куда направить взрывной импульс.
– Добрый день, – сказал Марк, держась на почтительном расстоянии.
Геннадий кивнул.
– Я вижу, что кто-то был здесь, кроме меня, – произнес он. – Птицы склевали крошки, но что-то осталось.
– Да.
– Это ты здесь был утром?
– Да, я.
– Зачем ты пришел снова?
– Я не уходил, – ответил Марк. – Я бродил рядом.
Отец Полины махнул ему рукой, приглашая подойти. Жест выглядел почти царственным, не будь за ним столько боли. Это было словно запоздалое принятие в семью. Марк подошел, и Геннадий, не касаясь его, опустил руку, сжимая дрожащие пальцы в кулак.
– Мне приходилось видеть пустые гробы, – сказал он. – В местах, где я… не важно. Там, где я был, если ты хоронишь человека, не видя его мертвым, то ты примиряешься с тем, что его больше нет. На войне не верят в пропавших без вести. Есть только жизнь и смерть – и ничего между ними. А сейчас разве война?
Марк не знал, что ответить. Даже если бы знал, то ничего не сказал бы. Геннадий хотел возвращения дочери, и Марк ничем не мог заполнить его пустоту.
– Вчера приехали родственники, – сказал Геннадий. – Половину я знать не знаю… Кто-то нянчил Полину, когда была совсем маленькой, еще кто-то там ее крестил, а я даже этого не знаю. Но то было вчера, а сейчас… Марк, ты представляешь? Они сидят в нашей квартире прямо сейчас и просто пьют. Никто со мной утром не поздоровался. Все глаза прячут. Винят, что ли?
– Нет, – поспешно сказал Марк. – Вашей вины тут нет никакой.
– Я позволил ей поехать на эту экскурсию… Что там взорвалось, нам не скажут никогда.
– Вы ничего не знали. Никто не знал.
– Марк…
– Что?
– Ты хороший человек.
– Вы тоже.
Геннадий заплакал. Марк смотрел на могильный камень, не шевелясь.
– Нужно мне было больше приветствовать вашу любовь, – говорил Геннадий, утирая слезы. – Я знаю, ты отговаривал ее от поездки. Нужно было, чтобы она тебя послушала. А она не захотела… потому что я советовал ей спорить с тобой. Отстаивать свое мнение. Я думал, ей надо больше независимости. Но она лишь ребенок… А ты… ты мог бы…
Несмотря на всю неоднозначность ситуации, Марку стало обидно. Он хотел было сказать несостоявшемуся тестю, что не было никакой запретной страсти, что он не влезал к Полине на балкон под покровом ночи. И что у них за все годы не было даже нормального поцелуя. С Полиной он уже испытывал все, без чего жить не мог, и этого ему было достаточно, чтобы не рисковать, пытаясь перевести их отношения на новый уровень.
– Я не смирюсь, – сказал Марк. – Если бы я точно знал, что ее больше нет, то попробовал бы. Но не зная ничего…
– Марк, не надо. Успокойся уже.
– Нет, – покачал головой Марк. – Я не был на войне, и мне нужно что-то большее, чтобы поверить в смерть, которую я не видел. Вы не переубедите меня. Но кое-что вы можете.
– Что?
Марку очень хотелось ответить честно. Высказаться целиком, как при первой встрече с Геннадием. Научите меня рукопашному и огнестрельному бою, потому что я не верю в смерть вашей дочери, и я переверну мир, чтобы найти ее, живую или мертвую. Потому что я начинаю тараторить как диктор на разминке при вашем присутствии, так как сильные и быстрые мужики с опытом военных действий воспринимаются мною как потенциальные противники, обостряют мои чувства и импульсы, увеличивают скорость реакции, пробуждают во мне воина. Потому что все сложнейшие перипетии реальной жизни, которые в обычное время давят на меня, при наличии загадки и опасности превращаются в шахматную комбинацию, которую мне вполне по силам расколоть. И помочь мне можете только вы, поскольку между нами есть тесная связь – мы любили одну и ту же девушку, для которой были всем ее миром. Мне понадобится вся ваша поддержка, весь ваш опыт, чтобы пойти в Зону и найти там ответы. Без вашей дочери и без вашей помощи я проживу свой век аморфной массой, сидя в квартире, доставшейся после развода родителей, просиживая штаны в офисе, поедая чипсы перед компьютером и играя в «Варкрафт». И непонятный черный кристалл, найденный мною у границы Зоны, никогда не раскроет передо мною своих секретов.
– Вы можете пойти домой, разогнать всех, кто пытается нажиться на вашем горе, и просто поспать, – произнес Марк. – Завтра вы сами поймете, что делать и как дальше жить. Звоните мне каждый раз, когда захотите поговорить о ней.
Повернувшись, Марк пошел прочь, чувствуя, что все сделал правильно. Со временем он добьется своего. А пока что надо оставить отца подруги наедине с собой.

8

Московская Зона, первый день 
16 марта 2014 г. 
14:47 

– Не пойдешь? – спрашивал Балаклава.
– Нет, – мотнул головой Марк. – Лучше подожду, пока вы двери откроете.
– Да чё тут болтать?! – заорал Кепка. – Время теряем!
Схватив с земли до этого не замеченную Марком кувалду, он размахнулся и ударил по металлическим дверям. Те издали оглушительный звон, но не поддались. На месте удара появилась свежая вмятина. Рядом с ней виднелись еще следы ударов.
Послышался рев двигателя на низкой передаче. Все обернулись. К ним подъезжал старый эвакуатор с пробитым задним колесом.
– О, Саня едет, – обрадовался Кепка. – Сейчас вырвем эту хреновину, и все.
Он еще раз ударил кувалдой по дверям, уже скорее для задора.
– Что за Саня? – спросил Балаклава. – Почему не сообщили?
– Зачем тебе что-то сообщать? – удивился Строитель. – Ты нам не начальствуй тут. Иди маской своей гопников пугай.
Марк отошел в сторону, не мешая эвакуатору подобраться ближе. Мужики начали проворно наматывать крюк эвакуатора на широкие дверные скобы. Балаклава смотрел на все это, не говоря ни слова. Его рука легла на рукоять пистолета.
– Разве сталкеры так поступают? – спросил Марк.
– Что? – Балаклава моргнул и отступил. – Ты кто такой?
– Убери руку с пистолета, – пригрозил Марк.
При реве мотора остальные мужики его не слышали. Балаклава смотрел на него, не решаясь сделать следующий шаг. Марк знал, какие сценарии разворачивались у него в голове.
В Зоне конфликты вооруженных сторон обычно заканчивались стрельбой. Но только если сторон было две. Если их три – все предпочитали разойтись миром. С другой стороны, Зона представляла собой замкнутое пространство со своими пищевыми цепочками. В Москве же, при сложившихся обстоятельствах, сойти с рук могло практически любое убийство. До этого момента Балаклава верил, что только он один об этом знает. Теперь же он понимал, что не контролирует ситуацию. Если сталкерство в его душе не окончательно умерло, он сообразит, что при таком количестве внезапных факторов лучше просто повернуться и уйти. Марк решил, что не помешает ему помочь принять решение. Какое угодно, лишь бы не затягивать момент.
– Знаешь, чем хороши маски на лицах? – произнес он. – Вас проще убивать. Когда не видишь лица, спустить курок не составляет труда. Единственное, что показывает личность в человеке с маской, – это глаза. Но после Зоны они у всех нас одинаковые.
Рука Балаклавы снова дернулась к пистолету. Его подельники наконец поняли, что что-то не так, и напряглись. Марк быстро расстегнул молнию на груди и вытащил автомат – в тот самый момент, как эвакуатор за его спиной выдернул дверные ручки из креплений. После этого и мужики заметили оружие.
– Все к стенке, – проревел Марк, держа всех под дулом автомата. – Буду валить наглухо!
– Не будешь! – крикнул Балаклава. – Патронов на всех не…
Он выхватил пистолет, и Марк нажал на спуск.
Балаклава совершил катастрофическую для себя ошибку.
Нельзя оставаться сталкером наполовину. Эта мысль охватила сознание Марка, пока он смотрел, как массивная туша Балаклавы падает навзничь, пораженная пулями. Ты либо сталкер, либо нет. Ты либо осторожен, не провоцируешь людей на конфликты, не плодишь врагов, не сомневаешься в смертоносности маленького укороченного автомата в руках неизвестного, просчитываешь ситуацию на много ходов вперед – либо смотришь на мир глазами гражданского, который имеет право на ошибку и, зная о своем ограничении, не ищет опасностей. Но нельзя, черт побери, пытаться совмещать вызовы первых с наивностью вторых. Балаклава, возможно, не был глуп. Может быть, он когда-то был чертовски хорош. Однако он попытался смешать два несовместимых мира. Вышел на передовую с оружием, но в последний момент повел себя как напуганный зритель из толпы, считающий, что картонный барьер его спасет. Прежде чем тело Балаклавы упало на землю, Марк успел трижды поблагодарить небеса за то, что его не постигла та же судьба. Любой сталкер после Зоны ходил по лезвию.
И все же это был еще не конец. Мужики со стройки быстро разбежались, но соратники Балаклавы оказались более отмороженными, чем их шеф. Они синхронно выхватили пистолеты, бросившись на землю и стреляя куда попало, рассчитывая напугать противника, дезориентировать его. Марк на это не купился. Он уже по их поведению понял, что парни не были в Зоне и вряд ли слышали о ней прежде. Обычные городские идиоты. Но – идиоты с оружием.
К тому времени, как раздались их выстрелы, Марк уже находился за эвакуатором. Он просунул автомат под днищем грузовика и выпустил несколько пуль. Ни одна не попала в цель. Это было бы слишком хорошо.
В этот момент с крыши «Альстромеры» послышались громкие хлопки. Марк, до этого державший в памяти виденный ранее блеск оптического прицела, направил дуло наверх. Источником хлопков был глушитель на штурмовой винтовке, похоже. Кто бы ни стрелял, он не был врагом – в противном случае он проявил бы себя намного раньше, еще до активности Марка. Вероятно, охранник клиники – учитывая ее связь с ЦАЯ, Марк не удивился наличию у охраны оружия с тактическими модулями вроде глушителя.
Прошла целая минута без новых звуков, прежде чем Марк понял, что остался один на поле боя. Он обогнул эвакуатор с другой стороны.
Тела мертвых соратников Балаклавы лежали здесь же. В голове каждого было по пуле.
Повернувшись, Марк посмотрел на крышу клиники. Никого не было видно. Стрелок сделал свое дело и скрылся.
В следующий момент послышался звук отодвигаемой мебели. Одна из дверей «Альстромеры» открылась, со скрежетом провернувшись на петлях. Марк опустил автомат, ожидая увидеть стрелка. На его душе немного потеплело. В него не выпустили пулю, ему открыли дверь. Значит, его приняли за своего.
Наружу вышла Полина, и Марк застыл на месте.
– Привет, – вымолвила девушка, держась за стену. – Я в порядке. Я не ранена.
Подойдя к ней, Марк заключил ее в объятия, и она разрыдалась у него на плече.
– Все хорошо, – проговорил Марк, стараясь держать ее так, чтобы она не видела мертвые тела. – Все закончилось, я с тобой.
– Марк, нам нужно уходить, – сказала Полина, шмыгнув носом. – Я все расскажу, но нам надо идти… прямо сейчас.
– Да, конечно. – Марк убрал слезинку с ее щеки. – Что с людьми, которые внутри?
– Ничего, они все ушли. Я одна тут.
– Ушли? Как это ушли? Куда?
Девушка протянула ему непонятные предметы, которые до этого прятала в ладони. Марк взял их и уставился на два жетона.
– Нам нужно взять машину и ехать в Арханово, на север, – проговорила Полина. – Там нас встретят и помогут выбраться.
– Что? – не понял Марк. Он с опаской посмотрел Полине за спину, но в больнице, похоже, и впрямь никого не осталось. – Мне надо поговорить со стрелком. Мне тут кто-то помог, и…
– Марк…
– Что?
– Это был Борланд.
Марк открыл рот, но ничего не сказал.
– Не ищи его, он уже далеко, – сказала девушка. – Передал жетоны и сказал, что нам надо послезавтра быть на какой-то базе, где нас будет ждать самолет…
Обогнув ее, Марк вбежал в холл больницы, озираясь по сторонам.
– Марк? – позвала его Полина. – Мне больно стоять… Уведи меня, пожалуйста!
– Да, конечно. – Марк вернулся к ней. – Извини, просто это было неожиданно. Борланд был здесь? Почему он не поговорил со мной? Что тут случилось?
Глаза Полины снова увлажнились, и она вытерла их рукавом.
– Какая разница? – произнесла она. – Зачем тебе вечно надо все знать? Почему ты не можешь просто быть… счастлив?
Вопрос прозвучал настолько неуместно, странно и нелепо, что наделил Марка знакомым состоянием загадочного покоя, переходящим в целительное безразличие ко всему, кроме Полины. Глядя на девушку, он понимал, что каждый миг, когда ее не было рядом, он безумно скучал именно по таким простым вопросам, которые сами по себе рушили все математические схемы, что много лет мешали ему жить и любить без анализа. Мир был слишком сложен и непредсказуем, чтобы пытаться победить его, и Полина не могла помочь ему выиграть все войны – однако могла дать достаточное умиротворение, чтобы он от этих войн отказался.
– Тогда давай найдем теплую, мягкую машинку и уедем отсюда, – сказал Марк. – А ты мне все расскажешь по дороге. Хорошо?

9

Старая Зона, место засекречено 
4 марта 2011 г. 
05:44 

– Подъем, новичок, – послышался шепот, но его источник был достаточно близко, чтобы Марк безошибочно определил, где находится голова говорившего, и ткнул в нее дулом пистолета.
– Эй, спокойно! – Молодой парень, почти пацан, испуганно отскочил от Марка. В руке он держал пачку сухариков, предназначенных служить закуской для пива, и несколько штук просыпались на пол.
– Больше никогда так не делай, – проговорил Марк, поднимаясь с гамака и убирая пистолет в кобуру на поясе.
Со вчерашнего вечера комната в этой берлоге не изменилась. Заднее помещение сталкерского бара, когда-то служившее складом для всякого барахла, было переработано в некое подобие ночлежки, в которой могли поместиться человек сорок. Повсюду висели грязные гамаки, пол устилали порванные матрацы. Кроме стола с двумя лавками, на котором лежали столярные инструменты, в комнате не было другой мебели. И сейчас все койко-места пустовали. Сталкеры без причины по лежкам не валяются.
Марк взглянул на часы на запястье. Почти шесть утра. Меньше часа до выхода с проводником.
– Как ты ствол пронес? – спросил парень, хрустя сухариками. – Их же торговец выдаст только перед выходом.
– Я не откажусь от того, что он мне выдаст, – сказал Марк. – Давай на этом закончим.
– Ты идешь с Бергамотом, да? Сдавать экзамен?
– Слишком много вопросов. – Марк проверил свой рюкзак и застегнул лямки покрепче.
Парень потер руки о штаны и протянул Марку ладонь.
– Меня зовут Орех, – сказал он. – Будем знакомы.
– Если хочешь. Я Марк.
– Что за погоняло такое?
– Это мое имя. – Марк забросил рюкзак за спину, убедился, что он не мешает двигаться.
– Оставь шмотки, – посоветовал Орех. – Тут никто их не возьмет. Здесь не воруют.
– Я знаю. Я тут больше двух недель.
– Так долго? – удивился парень. – Я раньше тебя здесь не видел.
– Потому что я здесь не за тем, чтобы дышать местными портянками, которые сушит братва. В барах не тусуюсь.
Орех сунул в рот еще горсть хрустящих сухарей и убрал в карман опустевшую упаковку. Видимо, он ничего не выбрасывал. Или же успел выучить важное сталкерское правило: «не мусорить». Марк это внутренне одобрил. Его новый знакомый постепенно настраивался на выход в Зону – настоящие дебри, полные опасностей, где лучше не отходить от сталкерских троп без проводника. Бергамот был как раз таким – по слухам.
Вот только Марку никакие проводники не были нужны. Зато он нуждался в людях, способных помочь ему добраться до центра Зоны. Будет забавно, если придется вербовать молодняк вроде Ореха. Но на такое Марк, конечно, не пойдет.
Орех тем временем хлопнул Марка по плечу.
– Пора, – сказал он с энтузиазмом. – Бергамот уже, наверное, ждет.
– Где? Разве он не придет сюда?
– Ага! – Орех радостно наставил указательный палец в Марка. – Как я тебя подловил, а? Значит, ты реально на тест Бергамота пришел. А не хотел признаваться.
Марк коротко усмехнулся.
– Все тут проходят тесты на выживание, – сказал он. – Когда-нибудь пришлось бы и мне.
– Я уже прошел «природный» тест, – похвастался Орех. – Это значит, что могу распознавать аномалии и обходить их. Сегодня будет «боевой». Буду отстреливаться от мутантов. А тебя со мной на «природного» возьмут, так что смотри во все стороны.
– Что тебе дадут эти тесты? – спросил Марк, выходя из домика наружу через заднюю дверь. Изуродованные деревья все еще сохраняли подобие листвы. По местным меркам это был почти оазис.
– Э-э, в смысле? – не понял Орех. – Это как?
– Ты думаешь, достаточно выжить в одной аномалии и отстреляться в одном бою, чтобы получить иммунитет к ним на все последующее время?
– Нет, конечно, – смутился Орех, но тут же нашел довод в свою пользу. – После тестов мне будут задания, за которые достойно наградят. Большими деньгами или хорошим оружием. А то и на мутанта пошлют охотиться. Только сначала мне надо доказать, что я достоин.
– Я понял, – сказал Марк, переступая через древний фундамент деревенской кирпичной недостройки. – Хорошая система.
– Точно? Ты так думаешь?
– Если ты сам сомневаешься, то почему согласился на нее? Тебе так важны задания, на которые тебя пошлют?
– Не, я не сомневаюсь, но…
– То есть тебе просто нужно мое одобрение. – Марк взглянул на Ореха внимательнее. – Ты видишь меня впервые и уже хочешь, чтобы я одобрял все, что с тобой происходит. Орех, да? Ты понимаешь, к чему это тебя приведет?
– К чему?
– Со временем ты станешь делать лишь то, чего от тебя ждут все. Без исключения. Расплещешь свою личность тонким слоем, променяешь ее на интересы толпы. Зачем тебе это надо? Ты сюда вообще зачем пришел?
Орех долго молчал, затем спросил с напором:
– А ты?
Марк посмотрел поверх его головы на дальнюю избушку. Убежище проводников, оплот надежности и социального неравенства. Кто сможет совместить первое со вторым и принять в комплексе, тот станет по местным меркам почти начинающим сталкером.
– Мы друг друга поняли, – сказал Марк. – У каждого есть право на секрет. Ты меня не знаешь, и я тебя не знаю. Давай не будем это менять, хотя бы сегодня. Может, этот день что-то прояснит.
Орех пожал плечами, но было видно, что он слегка расстроен.
– Да, – сказал он. – Как хочешь. Может, ты и прав.
Из дома проводников вышел худой человек, уже в возрасте. Он неторопливо закурил, глядя на новичков с недоверием.
– Пошли, – сказал Марк. – Нас тут уже изучают.
– Ты про Мифуну? Он хороший проводник. Не такой, как Бергамот, но водить начал раньше.
– Спасибо, буду знать.
Марк собирал любую информацию. Похоже, что Орех мог бы стать неплохим источником.
Проходя через деревянный порог, Марк кивнул Мифуне. Тот не ответил, только напряженно сверкнул глазами и предупредительно посмотрел на Ореха. Молодой парень, похоже, ничего не понял.
В доме уже находились двое. Немного унылый сорокалетний мужик в потрепанном туристическом прикиде и сам Бергамот. Марк не видел проводника раньше, но безошибочно угадал, кто именно из двоих им является. Бергамот был лет на десять старше унылого сталкера и внушительнее настолько, словно прожил сотню жизней. Как только в голове Марка родилась эта характеристика, он принял ее за базовую в описании проводника – Бергамот явно видел в Зоне больше, чем сотня менее удачливых сталкеров в разные годы.
Поэтому Марк не вызвал у него ни малейшего интереса.
– Явились, – прогремел проводник. – Отлично. Орех, Марк, Пластун. Вы – моя команда на сегодня. Привыкайте.
«Уже привык», – подумал Марк. Между ним и Полиной было несколько километров смертельно опасного пространства, аномалий, мутантов, бандитов, один непроницаемый барьер и нескончаемая куча допущений, случайностей и, вероятно, относительно мелких неудач, которые ни в коем случае было нельзя переводить в катастрофы. Он не знал, какой шаг на этом пути станет последним, но первый начинался прямо сейчас.
– Я – ваш человек на сегодня, босс, – сказал Марк. – Командуйте.
Орех и Пластун уставились на него. Бергамот довольно хмыкнул.
– Ну, хорошо, – сказал он. – Значит, слушайте сюда. Есть куча способов откинуть копыта в Зоне…

10

Московская Зона, первый день 
16 марта 2014 г. 
14:24 

– И мы продолжаем принимать звонки от всех, кто ищет своих родных и близких. – Радио на стене третьего этажа «Альстромеры» тихо трещало, проглатывая некоторые частоты. – Мы попробуем зачитать все просьбы, только в первую очередь огласим обращения сталкеров, потому что именно сталкеры помогут вам выжить. Мой брат по крови Тигран сейчас сидит у телефона, принимает звонки и все записывает. А я приступаю к списку звонков от наших братьев по духу. Итак: бродяга по кличке Валенок ищет своих корешей и говорит, что нашел нычку на ВДНХ. Там он оставил вешки, и если Валенок в самом деле ваш другая, то сразу заметите их и поймете, где эту нычку искать. Дальше. Сталкер Парнокопытный сообщает, что на зданиях бизнес-центра – ну, таких здоровых небоскребах – гуляет вертикальная аномалия, похожая на «жарку», только намного опаснее. Так вот, там снизу кажется, будто стальные опоры превратились в золото, и Парнокопытный заверяет, что это обман зрения, потому что «жарка»… э-э-э… «преломляет контур». Какой контур – он не сообщил. Наконец, сталкер Орех хочет, чтобы его друзья знали, что на станцию «Авиамоторная» лучше не соваться. Думаю, что речь идет о метро… Что?.. А, вот, Тигран мне кивает. Да, Орех предостерегает вас, чтобы вы держались подальше от «Авиамоторной». А я хочу сказать снова, что сейчас в метро никому делать нечего. Не ходите туда, люди. А для тех, кто только что к нам присоединился, мы повторяем: мы сталкеры, и мы захватили этот радиоканал…
С нижнего этажа снова послышался дикий грохот – продолжался штурм. Полина сжалась в кресле, стараясь не сильно двигать головой. Операция по удалению осколка из головы прошла удачно, и девушка всеми силами старалась вести себя так, чтобы ее состояние не ухудшилось.
На уход рассчитывать не приходилось. Стресс, вызванный Зоной за окошком, немного поутих, превратившись в тупое принятие нового порядка. Плюс к тому – перенесенная травма, затем непонятное убийство в соседней палате, допрос полиции, отсутствие связи с внешним миром и, наконец, попытка вторжения в клинику со стороны воинствующих банд, очевидно, с целью добычи наркотиков. Слишком много для одного дня.
Полина переоделась в уличную одежду одной из медсестер – ее собственные вещи оказались в слишком плохом состоянии, чтобы ходить в них. После того как один из врачей наскоро перевязал ей голову и бесследно пропал, девушка натянула вязаную шапочку. Со стороны ее состояние выдавала лишь сильная бледность. Покинуть клинику она не могла – по крайней мере самостоятельно. Несмотря на то что визит полиции пришелся на уже свирепствующую Зону за окном, никто не говорил ни о каком чрезвычайном положении, не пытался вывести людей из клиники и вообще ничего не делал сверх своих задач. Полина честно назвала свои имя и фамилию, при этом не понимая, почему ее данные были наскоро написаны от руки на табличке у кровати явно не врачебным почерком. Но никто этой детали не придал значения. Травма головы никак не затронула память девушки, и она точно помнила, что не называла себя, когда ее сюда привезли. Она была без сознания, и никто из персонала ее раньше не видел. Но, заметив свое имя на табличке, девушка решила, что нет смысла таиться от полиции.
С одной стороны, расчет оправдался: полиция приезжала не за ней. И ее оставили в покое. С другой стороны, глядя в окно, девушка понимала, что лучше бы ее увезли. Сейчас в городе творится полная неразбериха, и если где-то кого-то эвакуируют, то точно не больницу. Возможно, до них вообще не доберутся.
Очередной удар едва не снес входные двери – сложенные в качестве баррикады столы и шкафы не могли долго сдержать натиск мародеров. Из персонала оставались человек шесть – остальные успели заблаговременно разбежаться. Пациентов, видимо, тоже никого не было. Всего минут десять назад пробегавшая мимо женщина в белом халате спрашивала у Полины, в порядке ли она, а теперь никого нет. И что самое дурное, помочь врачам тоже нечем – у Полины все плыло перед глазами, стоило ей резко пошевелиться…
Стекло в дальней части коридора разбилось, и девушка в ужасе вжалась в кресло. Сразу за этим послышались шаги, от чего ее сердце упало. Кто-то из толпы снаружи все же добрался до третьего этажа.
Через мгновение Полина поняла, что это не мародер.
В темно-зеленом, почти черном снаряжении перед ней стоял Борланд. Альпинистские скобы на его поясе свидетельствовали о том, что он попал сюда с крыши. На груди дулом вниз висел автомат. Борланд выглядел не очень хорошо – слишком изможденным, уставшим, как может выглядеть человек, недавно выбравшийся из глухого бункера. Но его глаза светились таинственным оптимизмом, будто что-то его держало и вдохновляло на новые свершения.
– Ну, привет, – сказал он немного хрипло. – Рад, что ты нашлась.
– А ты меня искал? – спросила Полина машинально.
– Тебя и всех остальных. Как ты? Что с тобой случилось?
– Что со мной случилось? – переспросила девушка. – Что с Москвой случилось?! Там что, Зона?!
На лестнице послышались торопливые шаги.
– Кто там?! – закричала медсестра. – Господи, они уже наверху!
– Нет! – воскликнула Полина, схватившись за голову и понижая тон. – Это друг, он свой!
Борланд быстро подошел к лестнице.
– Слушайте меня все, – сказал он громко, чтобы все слышали. – Снаружи больницу штурмуют бандиты! Вы долго не продержитесь, а помощь не придет! Бросайте все и выбирайтесь через веревку на крышу с третьего этажа. Оттуда переходите на соседнюю крышу, спуститесь по пожарной лестнице и бегом, повторяю, бегом двигаете к проспекту, где сможете нагнать военный конвой, который вас заберет!
Второй раз уговаривать не пришлось – весь оставшийся персонал принялся выполнять распоряжения.
– Я не смогу, – сказала Полина. – Мне и ходить тяжело.
– Тебе и не нужно никуда лезть. Ты выйдешь через дверь, когда с мародерами будет покончено.
– Что? Ты собираешься в них стрелять?
– Пока не знаю. Но у меня хорошая новость. Сюда идет Марк.
– Правда? – Девушка улыбнулась, на ее лице появилось счастье. – Ты привел его сюда?
– Нет. Не я. Он сам тебя нашел.
– Так ты пришел не с ним?
– Нет, – ответил Борланд. – Если честно, то я заметил его с крыши. Мне нужно переговорить с тобой до того, как он придет сюда. Но ты сможешь рассказать ему все, что захочешь.
– Не понимаю…
– Не время объяснять. Если еще увидимся, я все тебе расскажу. Пока что у меня вопрос: ты знаешь, где находится кто-нибудь из наших?
– Каких еще «наших»?
– Виктор, например. Виктор Корнеев. Или…
– Не знаю. Постой, я по радио слышала, как назвали Ореха.
– Какому еще радио?
– Два сталкера, Тигран и Геворг, захватили станцию. Дают советы людям, как выжить.
– Тигран, – проговорил Борланд, потирая лоб. – Геворг… быстро они оказались тут. На несколько часов позже меня…
– Позже тебя? Ты сам где был?
Очередной удар снизу прозвучал громче обычного – видимо, мародеры раздобыли мощный таран или додумались взять грузовик. Борланд взял Полину под локоть и оттащил в сторону, подальше от лестницы.
– Слушай внимательно, – сказал он. – Когда Марк явится, отдашь ему вот это.
Борланд вытащил из кармана два непонятных жетона без цепочек.
– С этими жетонами вы выбираетесь из Москвы, ищете любой транспорт и доезжаете без остановок до частной авиабазы в Арханово. Там стоит свежий указатель, не пропустите. На входе показываете жетоны, и вас эвакуируют с новыми именами и документами. Но вы должны попасть туда не позднее послезавтрашнего вечера. Иначе самолет улетит без вас.
– Погоди! – выкрикнула Полина, сражаясь с новым приступом боли. – Просто… не торопись так! Приведи сюда Марка и расскажи ему все сам!
Борланд покачал головой.
– Не думаю, что нам сейчас стоит видеться, – сказал он. – Просто передай ему мои слова.
– А ты куда?
– Мне нужно найти остальных. Ты говорила, что знаешь, где Орех.
– Я не знаю. Он передавал через радио, что сейчас нельзя идти на станцию метро «Авиамоторная».
– Нельзя идти на станцию… – пробормотал Борланд. – Какая разница, сейчас ни на какую станцию нельзя идти… Это знак. Орех дал понять, что находится на «Авиамоторной». Иначе и смысла нет персонально кого-то предостерегать. Я пошел.
Прежде чем Полина что-то поняла, Борланд схватился за веревку, висящую за окном, и мигом оказался по ту сторону. Полина беспомощно смотрела на него.
– Не уходи, – попросила она. – Если Марк и вправду снаружи, то он там совсем один, а толпа…
– Я прикрою с крыши, – пообещал Борланд. – Извини, но это максимум, что я могу для него сделать. Говорить с ним я не хочу.
Полина неуверенно кивнула в ответ.
– Будьте в Арханово послезавтра, – напомнил Борланд. – Удачи вам.
С улицы прозвучал выстрел, от которого Полина взвизгнула в ужасе. Борланд полез на крышу, пропав так быстро, будто его и не было.

* * *

Марк смотрел на жетоны, словно они могли дать все ответы.
– Значит, Борланд не захотел со мной поговорить, – констатировал он и усмехнулся. – Что ж… твое право, дружище. Все равно спасибо.
Полина легко коснулась его руки.
– Пойдем отсюда, пожалуйста, – вымолвила она. – Выведи меня отсюда.
– Да, да, – очнулся Марк, спрятав жетоны в карман. – Пойдем.
Они покинули «Альстромеру», не оборачиваясь, расставаясь с последним местом, которое могло им хоть как-то напомнить о Зоне. Рядом с Марком находился самый дорогой человек на свете, согревая его левую руку настолько же, насколько правую холодил пистолет. Этого баланса оказалось достаточно, чтобы отложить на будущее все оставшиеся вопросы. У них имелось два дня на то, чтобы преодолеть шестьдесят три километра на север. Марк не знал, стоит ли ему следовать этому совету.
Но он точно знал, что последует.

Часть II

1

Село Белка, Одесская область 
8 декабря 2008 г. 
12:23 

– Виталька, ты где?
Услышав голос отчима, мальчуган втянул голову в плечи и сжался, от чего стал выглядеть более хрупким, чем раньше. Он затаил дыхание, зная, что это не поможет, но годами укоренившиеся привычки были сильнее всего.
– Вылезай, сопляк!
Дверь шкафа открылась, впустив тусклый свет от старого плафона на стене. Высокая тень выросла перед ним.
– Тебе не стыдно? – покачал головой отчим. – Взрослый уже, в шкафу не помещаешься, а все туда же – в прятки играть… Вылезай давай.
Мальчишка молча повиновался. Он вовсе не считал себя большим и, по меркам ровесников, им не являлся. Тяжко приходится, если тебе только стукнуло пятнадцать, но тебе никто не дает больше двенадцати, и самый низкорослый одноклассник в сельской школе выше тебя на голову. Проблему уважения могло решить проверенное поколениями, старое доброе гопничество, но по этой дорожке Виталька идти отказался, за что был неоднократно бит. В том числе и сегодня.
– Пацан в твои годы должен уметь себя уважать, – высказывал ему отчим таким тоном, словно собирался схватить за ухо и, перегнув через колено, задать хорошего ремня. – Если другие тебя не уважают – хрен с тобой, твои проблемы. Но что ты сам себя не уважаешь – это уже мои проблемы. Я терпеть не буду. Обувайся и пойдем.
Угрюмо завязывая шнурки на старых кроссовках, Виталик изо всех сил старался не шмыгать носом. На улице было холодно, в доме, напротив, жаром полыхала печь, и от перепада температур постоянно текли сопли. Даже отчим с железным здоровьем то и дело прочищал свои каналы, но Виталик не мог себе это позволить, иначе снова прилепил бы к себе репутацию плаксы. Про уважение он слышал часто, даже когда отчим был относительно трезвый. И Виталик сильно сомневался, что папаша вообще понимает, из каких кирпичиков это самое уважение строится.
На улице подул ледяной ветер, от чего голова снова заныла, отдавая ноющей болью в сизый фингал под глазом. Снег еще не начался, и погода угрожала снова превратить зиму в полугодовой этап ненавистной слякоти. Шесть месяцев тоски, отчаяния и школьных унижений. А начало сезону положено уже сегодня.
Отчим топал рядом, чуть ли не держа Виталика за шиворот. При его размерах это было бы сделать проще простого. С его сапог осыпались комья свежей грязи.
Избившие Витальку пацаны все еще стояли у старого школьного забора, ржачно обсуждая случившееся. Это давило сильнее всего. Подумаешь, влепили в рыло разок-другой – так имейте совесть, разойдитесь по домам, чтобы никто ничего не доказал. Это даст видимость хоть каких-то правил, вроде страха наказания за беспредел. Но нет, надо обязательно обменяться мнениями, закрепить случай в памяти, чтобы завтра было что вспомнить во всех красках и подробностях.
При виде здорового мужика, который чуть ли не подталкивал пасынка впереди себя, лица пацанов удивленно вытянулись, уголки губ уже были готовы расползтись в ухмылках. Но парни все еще просчитывали ситуацию, пытаясь понять, что происходит. Виталик ощутил приступ горького бешенства. Хотел бы он, чтобы в нем тоже видели серьезного врага, раз уж о том, чтобы быть корешем, мечтать не приходится. Что угодно, но не пустое место.
– Здорово, пацаны, – сказал отчим, останавливаясь так, чтобы бежать можно было только на территорию школы. – Вы зачем сына моего избили?
– Я не заложил! – крикнул Виталька поспешно.
– Не заложил, – подтвердил отчим. – Бабки сказали, что через дорогу торгуют. Им оттуда все видно.
Пацаны переглянулись.
– Никто его не бил, – сказал вожак, и Виталька только сейчас понял, что даже не знает его имени, хоть и проучился с ним три месяца. – Он упал.
– Понятно. – Отчим подергал себя за указательный палец, на миг скорчив гримасу. – Не признаетесь, значит. А теперь слушайте. У меня тут парень, которого только что избили толпой. Он испуган, не знает, что делать и как дальше быть. Ему кажется, что вся жизнь будет такой. Он вас боится. Это то, что вы все хотели. Будь драка один на один – он бы сам разобрался, но толпа на одного – это не то, от чего плясать надо. Так что у нас тут проблема. И есть два способа ее решить. Первый: вы все сейчас становитесь на колени и просите прощения.
Виталька испуганно дернулся, но почувствовал твердую хватку отчима на плече. Пацаны с изумлением уставились на угрожавшего им мужика.
– И второй путь, – продолжал отчим. – Если вы не станете на колени перед моим сыном, я прямо сейчас выбью из вас всю дурь. Бить буду больно, капитально, с увечьями. Я этого не хочу, ведь синяк у моего сына – не то же самое, что увечья. Но тут вопрос принципа. Мы не синяки тут лечим, а страх. Страх у молодого пацана может пропасть, если пропадет то, что его вызвало. Он вас боится, и я хочу, чтобы он перестал вас бояться. А для этого вы должны либо проявить себя ссыкунами, либо умыться своей кровью. Выбирайте.
Вожак сельской стаи, очевидно, имел третий вариант. Он вынул худую, жилистую руку из кармана, продемонстрировав нож с выкидным лезвием. В руках его подельников мигом оказались такие же.
Сделав неимоверное усилие, Виталька высвободился, потерял равновесие и упал на холодный грунт, глядя на отчима с ужасом. Тот при виде ножей даже не дрогнул.
– Вас бы с этими зубочистками, да в Афганистан, – бросил он и шагнул к шайке.
Что было потом, Виталик помнил плохо. Он слышал треск ломающихся костей, видел окровавленные зубы на дороге, запомнил отблеск света на сломанном лезвии ножа, валявшемся рядом. Теперь он знал, что собой представляет сдавленный вопль. Не когда ты сам театрально зажимаешь свой крик, а когда пытаешься орать во все легкие, но тебя сдавливает невидимый пресс. Со стороны ему было видно хуже, чем если бы он являлся участником сражения, но он понял достаточно.
Громкий крик послышался откуда-то со стороны – посторонние мужики оттащили отчима, пинавшего сапогами вожака в лицо. Другие пацаны уже лежали в разных позах, корчась от невыносимой боли. Виталик смутно помнил, что в азарте схватки боль обычно приходит позже. Если пацаны чувствовали ее уже сейчас, то лишь потому, что отчим так захотел.
– Добей их, парень! – Отчим сплюнул кровь, глядя на пасынка с азартом и не пытаясь высвободиться из массы державших его рук. – Докажи, чей ты сын!
Виталька поднял руки, сжимая их в кулаки, чтобы скрыть дрожь. Приступ звериной ярости охватил его. Он годами мечтал, чтобы отчим назвал его сыном. Но не теперь, когда ему было стыдно за хоть какую-то принадлежность к этому великовозрастному садисту, алкашу и подонку, спровоцировавшему кровавый конфликт с подростками.
– Я тебе не сын, – проговорил он. – И, если бы Сережка был жив, он бы сказал то же самое.
С лица отчима схлынула вся краска. Он затрясся, его ноги едва не подкосились. Виталик подскочил к нему и в бешенстве врезал в лицо, чуть не сломав себе пальцы. Рука тут же заныла, он отвернулся, и мужики уволокли его в сторону. Отчим что-то бессвязно кричал, однако Виталик уже не захотел ничего слышать.
Он наклонился к вожаку и осмотрел его, как мог. Вроде бы тот ничего не сломал.
– Вставай, – сказал он. – Я заберу ножи. А то загремите.
Пацан в ответ кивнул, растирая кровь по лицу. Виталик быстро собрал ножи и рассовал их по карманам.
– Бегите! – крикнул он. – Ничего не было!
– Белочку поймал, орешек потерял, – съехидничал один из мужиков. Виталик быстро обернулся, пытаясь понять, кто из них произнес знакомую присказку – столь же неуместную, сколь и ненавистную. Но разобрать так и не сумел.

2

Станция «Авиамоторная», Московская Зона, первый день 
16 марта 2014 г. 
14:07 

– Телефон пашет? – спрашивал белобрысый парень лет тридцати, переминавшийся с ноги на ногу. – Связь есть?
Орех повесил трубку и повернулся к нему.
– Только если на городской звонить, – ответил он. – Сотовые не работают нигде.
– А ну-ка. – Парень подошел к таксофону – вероятно, одному из самых ценных реликтов на этой станции при данных обстоятельствах. – Черт, забыл совсем, куда тут нажимать-то?
Орех положил на полочку рядом с телефоном карту размером с банковскую – мало ли кому захочется позвонить.
– На обороте все написано, – сказал он и отошел в сторону.
Он чувствовал на себе испытующий взгляд белобрысого. Интересно, какое впечатление должен производить современный молодой пацан, таскающий с собой по Москве карту для городских таксофонов, чудом сохранившихся в заблокированной подземке? У Ореха при себе была еще масса полезных вещей вроде фонарика и перочинного ножа, и он опасался, что этому придется найти применение в ближайшем будущем. А именно: лезть в первую же найденную дыру, которая, возможно, выведет его на поверхность. Именно наверх сейчас и нужно было попасть. Любым способом, который отыщется. Иначе наступит очередь предметов посерьезнее – недаром пистолет все еще оттягивал карман, постоянно напоминая о себе. Полсотни человек в замкнутом пространстве звереют слишком быстро, чтобы можно было привыкнуть к этому.
Самое плохое, что Орех и не должен был тут находиться – он рассчитывал временно укрыться на улицах. Но попытка остановить людской поток, льющийся на «Авиамоторную», привела лишь к противоположному результату: его попросту оттеснили внутрь. А затем свод над эскалатором обрушился, похоронив под собой тех, кто остался сзади. Когда пыль улеглась, оказалось, что выход наверх заблокирован.
После того как спал первый стресс, выяснилось, что поезда тоже не ходят, что для всех, кроме Ореха и еще пары сообразительных, оказалось полной неожиданностью. Человек десять упорно продолжали стоять на платформе, ожидая поезда. Их никто не трогал – каждый старался найти себе энергетическое состояние, при котором душевное равновесие сохранялось как можно дольше. Вскоре оказалось, что на станции нет никого из представителей администрации или даже простого дежурного. Все они либо покинули «Авиамоторную», либо погибли. Было найдено лишь тело милиционера, скончавшегося от неизвестных причин. С него сразу же сняли дубинку, которая вскоре затерялась среди охотников до ценностей нового мира.
Самым логичным решением казался поход по рельсам в глубь тоннеля, но одну сторону преграждал завал, охвативший обе ветки, из-под которого текли тонкие струйки воды. Противоположная сторона казалась свободной, и трое смельчаков тут же пошли по ней, невзирая на завопившую сирену. Спустя минуту послышался истошный вопль, затем его сменил чавкающий, мясной звук, который было сложно описать как-то иначе. Никто не горел желанием сходить и выяснить, что там такое, и Орех также предпочел пока остаться на станции. У него еще оставалось время – пока не вырубилось электричество, не хлынули потоки грязной воды из-под завала, не произошло еще одно обрушение… Орех сумел спрогнозировать около двадцати различных возможных осложнений своей участи, прежде чем оставил это занятие. Он не мог предусмотреть все. Будь он немного увереннее в своих силах, можно было бы рискнуть пойти по тоннелю. Возможно, он это сделает позже.
Наскоро проверив будку дежурного, он нашел старый радиоприемник, охватывавший тем не менее современный частотный диапазон. Орех не смог понять, был ли приемник личной собственностью дежурного, или входил в оснащение будки. Сейчас он бы ничему не удивился.
Хотя через пару минут Орех все же озадачился, услышав по радио обращение сталкеров-армян. Поняв, что это его способ связаться со своими и объяснить свою ситуацию, парень принялся искать работающий телефон, пока не наткнулся на одинокий терминал в дальнем углу платформы. Орех оказался первым, кто додумался проверить работу телефона, чудом сохранившегося в условиях тотального демонтажа подобных устройств по Москве. Вскоре у аппарата скопилась агрессивная очередь, и Орех предпочел спрятаться среди дальних колонн на противоположном конце – и от источников стресса подальше, и за темным тоннелем следить намного проще.
Орех не рассчитывал, что кто-то из его друзей услышит обращение и тем более поймет намек, что он заперт на «Авиамоторной». Не строил он иллюзий и по поводу своей важности в их глазах. В самом деле, кто может прийти за ним? Марк неизвестно где, Борланд сидит на «Вертикали», да и у них свои проблемы. Возможно, Совун вспомнит о товарище. Но Совун не сталкер. Он вряд ли найдет способ пролезть на станцию.
Нет, Орех делал ставку на азарт других сталкеров, ему неизвестных, которые падки на запретный плод. Сказано – нельзя соваться на «Авиамоторную», значит, обязательно сунутся. И проделают выход с другой стороны, безопасной. Рано или поздно так и случится, но кто знает, сколько времени здесь придется просидеть – возможно, дни или недели, а ведь еще неизвестно, как быстро одичают люди, запертые вместе с ним…
– Тридцать лет назад здесь уже ликовала смерть, – произнесла женщина с потухшим взглядом, сидевшая на каменной плите, упавшей с потолка. – Восемь человек погибли, когда поломалась лестница. Их раздавили те, кто остался…
С дыры над ее головой сыпалась тонкая струя мраморной крошки, попадая точно ей на голову, застревая в волосах, осыпаясь на плечи. Зрелище было страшным.
– Замолчи ты, дура, – в страхе произнес сгорбленный старик. Судя по тому, что он успел спуститься так быстро вместе со всеми и не выглядел помятым, он, возможно, был здоровее большинства своих собратьев по несчастью, и его теперешняя осанка объяснялась запоздалым испугом. – И без тебя тошно.
Под свет яркой лампы встал бледный как смерть человек в коричневой куртке, порванной на спине.
– У кого-нибудь работают сотовые? – спросил он дрожащим голосом. – Карточки оплаты у аппарата кончились, на экстренные не отвечают. Пожалуйста…
Пятеро или шестеро покачали головами, но никто не ответил ему вслух.
– Пожалуйста, – повторил человек. Возможно, он не понял, что мобильники теперь годятся разве что в случае слабых фонарей, и решил, что ему просто не хотят давать позвонить.
– Интернета нет, мобилки накрылись, – вздохнул белобрысый. – Скучно.
Орех промолчал. В минуту информационного голода любые средства хороши. Пока тихая паника не перешла в большую, пока не спал первый шок, люди будут обсуждать произошедшее, строить догадки, выдвигать теории. Но почему-то бесили именно те, которые не занимались поиском причин, не хотели мыслить в общем потоке, а, напротив, вели себя как капризные дети от не слишком здоровых родителей. Если ты только что испытал сильный стресс, то невыносимо смотреть на того, кому он еще только предстоит.
– Как вы думаете, нас спасут? – шепотом спросил розовощекий толстяк с внешностью кандидата на докторскую. – Должны ведь?
– Ага, спасут, – ответил кто-то. – Как заложников «Норд-Оста» спасали.
– Нет, – произнес Орех. – Тогда были террористы, а сейчас их нет. Нас никто не захватывал.
– А ты откуда знаешь? – сверкнул глазами толстяк. – Это же точно теракт! Кто мог такое устроить?
– Как кто?! – послышался женский крик. – Правительство!
– Ну и что с того, что не теракт?! На «Курске» тоже террористов не было! И все равно…
Орех встал и принялся снова бродить по станции, стараясь не вникать в суть политических баталий, но они все равно настигали его во всех концах станции, эхом отражаясь от стен. С уединением тоже была большая проблема – выжившие рассредоточились равномерно по всей территории станции, и без того не самой крупной. В результате Орех спрыгнул на обесточенные рельсы и отошел вглубь метров на десять, где и уселся на холодный металл, прислонившись к влажной стене. Насколько он помнил, ушедшие в ту сторону парни успели пройти метров сто, прежде чем покинули этот мир.
Давно позабытое чувство начало рождаться внутри него. С удивлением Орех понял, что это не что иное, как самое обычное спокойствие, которого он не имел, казалось, много лет, хотя всего лишь сутки назад спал сном ребенка. С тех пор на него было совершено покушение в ЦАЯ, затем он стал свидетелем рождения Зоны и вот теперь сидит глубоко под землей, с аномалиями с одной стороны и теряющими самообладание людьми – с другой. И если этот маленький участок железнодорожного полотна стал его пристанищем на какое-то время… то почему бы, собственно, и нет?
Воспоминания о прошлой жизни нахлынули неожиданно, и Орех их принял как приятный подарок, чудесное лекарство от творившейся вокруг суматохи…

3

Белка, Одесская область  
8 декабря 2008 г. 
13:48 

Отчим вернулся через час. Когда хлопнула дверь, сердце Витальки чуть не выскочило из груди, но он продолжал лежать на кровати, ожидая, когда в его комнату снова войдет единственный человек, официально считавшийся ему родственником. Однако этого не произошло. Вместо этого послышались хлопанье дверцы старенького холодильника, скрип стула, стук бутылки о стакан – череда знакомых с детства звуков. Затем их сменил другой, который был совсем новым в этом доме. Рыдания одинокого, уставшего человека.
Осторожно поднявшись, Виталик прошел на кухню. Отчим сидел спиной к нему, прижимая к груди фотографию в траурной рамке. Виталька помнил, что изображено на ней, и не желал лишний раз смотреть на сочетание знакомых глаз с черной лентой.
– Ты был прав, – сказал отчим, и Виталик понял, что обращаются к нему. Отчим умел хранить все в себе и никогда не общался с мертвыми вслух при свидетелях. – Прав насчет Сережи. Сегодня он бы меня устыдился. Но я лишь хотел, чтобы с тобой так себя не вели сволочи всякие. Я знаю, что может получиться, если все терпеть. Знаю…
Виталька сел на табуретку, готовый в любой момент вскочить и убежать. Он не находил слов, так что предпочел просто сидеть и слушать, словно извиняясь за принятую в недавней драке сторону.
– С твоей мамой у нас никогда вопросов не было, кто чей ребенок, – говорил отчим хрипло. – Она пришла в этот дом, когда тебе оставалось два месяца до рождения. Сереже было тогда пять лет. Я принял тебя, а твоя мама – его. Я никогда не утверждал, что ты мой сын, и не обращался с тобой, как с сыном. Ты можешь меня ненавидеть, если хочешь. Я не знаю, как тебе лучше…
От этих слов Витальке стало невыносимо тошно.
– Зачем ты говоришь мне, как надо жить, если сам не знаешь? – вымолвил он, не ожидая ответа. Отчим поднял на стену мутные глаза. Сейчас он, как всегда, родит какую-то мысль, которую так же забудет, как только немного спадет алкогольный угар. Теперь было видно, что он уже пришел изрядно поддатым. Видимо, со времени схватки у школы его успокоили собутыльники с помощью пары сотен граммов «чистенькой».
– Да ничего я тебе не говорю, – пробормотал отчим, утирая слезы вафельным полотенцем. – Я лишь хочу, чтобы ты себя не позорил.
– Ты сам меня позоришь! – жестко воскликнул Виталька. – Говоришь, что надо бороться со страхом? Вот ты и получил!
Виталька говорил громко, словно старался заглушить дрожь в голосе мощью воздушного потока из собственных легких. Он не мог открыто заявить отчиму, что именно его и боялся больше всего. Что из-за него позорно прятался в шкафу до пятнадцати лет. Не мог и не находил способов сказать это иначе.
– Что, фигово по роже от сына схлопотать? – продолжал он давить. – Когда тебя держат четверо таких же, как ты, а пятый бьет?! Так вот, меня били так же, понял? Только их было шестеро! А ты спрашиваешь, почему у меня синяк на харе! Вот потому!
– Ладно, – отчим помотал головой. – Сядь…
– Не хочу! – Виталька вскочил, чуть не опрокинув стул. – Ты против пацанов молодых силен, если тебя никто не держит? Если против многих не выстоишь, то бухать бежишь и на судьбу плакаться! А мне как уважение зарабатывать?! Почему во всей Белке меня презирают? Из-за тебя! Белочку поймал, орешек потерял! Белочка – это кто к тебе приходит, когда ты бухаешь по-черному! А орех – это я! Для всего села я – орех, который ты поймать не можешь, потому что всегда бухой! Никто меня в расчет не берет!
Отчим слушал молча, качаясь на стуле, словно хотел забыться в беспамятстве прямо здесь. Виталька знал, что так скорее всего и будет. Как бывало уже много раз.
– Сегодня я выбрал, кому помочь. – Виталька отошел подальше, прислонившись к подоконнику, по привычке убрав в сторону заштопанную занавеску, чтобы снова не порвать. – Помог пацанам. Завтра приду в школу и буду у них своим. Никто теперь меня не тронет, потому что знают, что на меня рассчитывать можно. И мне не надо для этого быть как они. Не надо курить и бухать за углом. Надо просто собою быть, вот я и буду.
– Будь, – пробубнил отчим. – Кем хочешь будь.
Виталька хотел сказать еще много чего, но услышал шаги за дверью. Выглянув в окно, он сразу похолодел.
– Батя, – сказал он ошеломленно. – Там «мусор» идет.
– Знаю, – невнятно произнес отчим, стукая пустым стаканом о столешницу, накрытую грязной скатертью. – Это за мной.
– Как это?
В дверь несколько раз сильно постучали.
– Открывай, – сказал отчим. – Я посижу пока.
– Почему ты не сказал?
– Хотел напоследок на Сережу посмотреть…
Виталька глядел на отчима, ничего не понимая. Стук повторился.
– Открывай, Василий! – послышался голос участкового. – Тебе дали время на сборы. «Уазик» ждет.
– Тебя что, забирают? – испуганно спросил Виталька.
Вместо ответа отчим кое-как поднялся, стараясь держаться ровно.
– Иди завтра в школу, – проговорил он. – И ничего не бойся. Никто тебя больше бить не будет.
Подойдя к двери, Виталька открыл замок и впустил участкового. Тот был молод, но достаточно любезен, как и всякий на его месте, кто знаком с односельчанами с детства.
– Где папка? – спросил он.
Виталька молча кивнул на кухню.
– Идем, Василий! – крикнул милиционер. – С повинной зачтется!
– С какой еще повинной? – спросил Виталька. – Там ведь самооборона была!
– Какая еще самооборона против безоружной ребятни? – спросил участковый. – Избиение несовершеннолетних с нанесением тяжестей. Скажи спасибо, что бригаду из города не вызвали. Сами решать будем.
– Безоружной?!
– А что, у пацанов ножи были? Или стволы, к примеру? Парень, ты если что знаешь – приходи, выкладывай.
Виталька промолчал. Отчим тем временем уже медленно обулся и был готов к выходу.
– Все нормально, Виталька, – сказал он, почти закрыв глаза. – Не в первый раз…
– Да как бы не в последний, – покачал головой участковый. – Детей избить – это тебе не в «трезвяке» ночевать.
Он взял Василия под руку, повернулся и повел наружу. Виталька видел, что на поясе участкового болтались наручники и дубинка – редкость для улыбчивого парня при исполнении, который обычно встречался во дворах вообще с голыми руками. Милиционер ими не воспользовался. Пока что.
– Не унывай, парень, разберемся! – крикнул ему участковый. – Орехи крепче, чем кажутся!

4

Станция «Авиамоторная», Московская Зона, первый день 
16 марта 2014 г. 
20:19 

Настойчивый голос с нотками возмущения заставил Ореха отвлечься от воспоминаний и вспомнить, где он находится.
– Я повторяю свой вопрос, – громко сказал худой человек в пиджаке советского покроя. – Кто из вас сталкер Орех?
Оторвавшись от холодной стены, Орех подошел к нему. За то время, что он провел в своих мыслях, на станции, очевидно, многое переменилось: в центре собрались человек тридцать, внимавших каждому слову худощавого. Похоже, в тесном микросоциуме уже появились свои лидеры и изгои. Были пастухи и были овцы, не хватало лишь стимула. Длинной, окованной железом палки, с помощью которой можно было бы направлять толпу.
– Сталкер Орех, – говорил худощавый. – Кто тут сталкер Орех?
Его приверженцы свирепо озирались по сторонам, выискивая непонятного им носителя странной клички.
– Это я, – сказал Орех, которому надоели подобные проявления страха, грозящего перерасти в психоз и охоту на ведьм в узком пространстве. – Вы что-то хотели?
– Не говори с ним, парень, – насмешливо предложил белобрысый. – Пошли его в…
– Попрошу не перебивать! – сверкнул глазами худощавый. – Сейчас я говорю! Пацан, это ты сталкер Орех?
– Я уже это сказал, – ответил Орех спокойно. – С кем имею честь?
– Надо было слушать, когда я называл себя! – взвился человек в пиджаке. – Меня зовут Митрофан Иванович! А к тебе у меня вопрос! Почему ты дал по радио совет не приходить на эту станцию?! Те хачи, что канал захватили, признались, что уже шесть часов прошло, как они его повторяют! Как нас теперь спасут, ты, щенок низкорослый?
Внутри Ореха наступила ледяная тишина, все его мысли и тревоги словно вымерзли и рассыпались в труху. Он изучающе осмотрел Митрофана Ивановича.
– У тебя слишком длинное имя, – сказал он. – Замучаешься повторять. Я буду называть тебя Метанол. Так гораздо короче.
Кто-то в толпе прыснул со смеху. Метанол в возмущении набрал воздуха, чтобы сказать что-то в ответ, но не нашел слов и начал сдуваться. Жест выглядел бы театральным, если бы не был слишком естественным.
– Кто здесь слышал о Зоне? – громко спросил Орех, глядя вокруг себя. – Зона, сталкеры. Кто-нибудь что-нибудь знает?
Никто не подал голос, не ответил «да» или «нет». Орех и не ожидал положительного ответа. Будь на этой станции еще хоть один бывший сталкер, он бы хранил молчание. Но отрицательных ответов тоже не было – никто не хотел прослыть дураком, признавшись, что не имеет понятия о том, что случилось. На словах, конечно, они давно выяснили, что виноваты правительство, этнические группы, террористы – возможно, даже называли конкретные имена и предлагали пути справедливого наказания, подразумевавшего массовые меры воздействия, для верности прихватывавшие всех, кто похож. По существу же никто не мог выдвинуть никаких идей.
Рассказать людям про Зону все, что ему было известно, означало стать растерзанным обезумевшей толпой. Орех не захотел допускать такой ошибки и внимательно следил за своими словами.
– В Москве происходит аномальная природная реакция на некоторые внешние раздражители, – произнес Орех, успев дважды обдумать эту фразу в голове и убедиться, что она звучит достаточно расплывчато. – Сталкеры – это специально обученные люди, которые могут перемещаться по этой территории. Я – один из них, хотя мои навыки крайне малы.
– Подробнее, пожалуйста!
– Где обучают сталкеров?
– Кто ты такой, парниша?
– Тихо! – заорал Метанол. – Сейчас стоит другой вопрос, и я уже повторяю! Почему ты велел никому не приходить сюда?
– Потому что помощь не придет, – со злостью ответил Орех. Жалкие попытки Метанола показаться агрессивным выводили его из себя. – Спасатели на всех не разорвутся, и если они попытаются пролезть на «Авиамоторную» с земли, то попросту погибнут под новым обвалом или в аномалиях.
– Каких еще аномалиях? – спросил белобрысый, но Метанол снова его прервал:
– И наша участь будет лучше, если нас вообще не будут спасать, так?
Орех тяжело вздохнул.
– Фильмы американские смотрел? – спросил он.
– Что? Какие фильмы?..
– Если смотрел, то должен понимать, что самое главное при кризисе – это если президент жив. А наша задача – выдохнуть с облегчением. Ты чувствуешь облегчение, так ведь?
Поднялся страшный гвалт, однако целью словесных атак был Метанол, а не Орех. Он пытался что-то объяснять, но его уже никто не слушал. Его авторитет лопнул как мыльный пузырь от одной лишь шутки. Белобрысый с двумя-тремя единомышленниками посмеивался в сторонке и показывал Ореху поднятый большой палец.
– С меня ничего не спрашивайте! – крикнул Орех. – Я Зону не устанавливал.
– Что нам теперь делать?
– Не знаю я, – отрезал Орех. – Поверьте, я тут заперт вместе с вами. Если бы я мог найти выход, я бы нашел.
– Ну хоть какие-то шансы есть?
– Тоннель, по которому пошли те трое. Но они не вернулись, и вы все слышали, как они кричали. Значит, там опасно. Все просто. Туда идти нельзя, и мы не пойдем.
– И что ты предлагаешь сделать? – спросил белобрысый.
– Ждать, – ответил Орех.
– Чего?
– Пока аномалии в тоннеле не изменят свое положение. Если просто посидеть несколько часов, то, наверное, аномалии переместятся, и можно будет попробовать найти проход. Жаль, что у меня нет рабочего детектора…
– Какого детектора, каких аномалий? – произнес кто-то. – Ты что несешь? Дуй в тоннель и прокладывай дорогу, коротышка!
Орех не стал искать в толпе говорившего. Он предпочел обратиться ко всем сразу.
– Если вы хотите, чтобы я действовал как сталкер, то я и буду так действовать, – сказал он со злостью. – Когда сталкеры вынуждены двигаться наугад, не зная фарватера, они просто ведут перед собой «отмычку». Так мы называем человека, который идет первым, чтобы в случае чего первым умереть и дать понять остальным, что сюда ходить не стоило. Потому что если умирает опытный сталкер – это смерть всей группе. Лучше пусть умирает один слабый, чем все сразу. Я могу пойти вперед и найти вам выход, без проблем, могу прямо сейчас. Но мне для этого понадобятся «отмычки». Есть добровольцы сдохнуть во имя остальных? Обещаю, я внимательно изучу ваши кишки на стенах и набросаю примерную карту рельс и шпал, на которые нельзя наступать. Имея карту запретных участков, мы вычислим разрешенные. Вы хотели моей помощи? Я могу предложить только это.
Тихий ропот послужил ему ответом. Орех ждал любой более однозначной реакции. Пока что люди были ошеломлены, и вряд ли монументальностью его имиджа. Скорее, они просто поняли, что произошло с теми, кто пошел в тоннель.
– Браток, я все понимаю, – сказал белобрысый. – Но раз опыта у тебя, по твоим словам, хоть отбавляй, то почему ты сам не хочешь пойти первым? Почему это станет смертью всей группы?
– Моя смерть ничего не даст, – ответил Орех. – Вы не сможете понять ее причин. Но я все равно никому не предлагаю идти туда. Я не хочу, чтобы умер хоть кто-то. Лучше подождать, как я и сказал. Аномалии свежие, долго на одном месте не провисят. Завтра путь в тоннеле точно изменится. Может, уже тогда получится проползти вдоль стен до соседней станции.
– Я тебя услышал, – сказал белобрысый и достал из кармана нож. – Извини, но не вариант. Ползи туда прямо сейчас.
Стоявший сзади него парень вытащил дубинку, в которой Орех узнал взятый с тела полицейского трофей.
Люди испуганно расступились, но никто не сказал слова в защиту Ореха.
– Ладно, я могу пойти, – сказал Орех, нащупывая в кармане пистолет. – Но ты знай – если я пройду, то обратно не вернусь. За таким, как ты, – точно.
– Не страшно, – пожал плечами белобрысый. Ты уже объяснил схему, спасибо. «Отмычек» тут полно. Не вернешься за нами – я отправлю за тобой тех, кто тут остался. Будут на твоей совести.
– По-твоему, эти люди испугаются твоего ножа? – спросил Орех.
– Испугаются, – кивнул белобрысый, нисколько не смущаясь окружавшей его толпы, которая пребывала в пассивном состоянии. – Я, когда чем-то недоволен, могу многое.
– Не сомневаюсь, – произнес Орех, большим пальцем правой руки снимая пистолет с предохранителя. – Только ты одного не учел. Сейчас в недовольном состоянии пребываем все мы. И мы все тоже готовы на многое.
Внезапно зазвонивший терминал взвинтил напряжение до предела. Белобрысый вздрогнул, моргнул, словно ему на миг стало стыдно за свое поведение. Метанол подбежал к телефону, снял трубку, приложил к уху.
– Алло! – сказал он. – Нам нужна помощь. Если…
Он умолк, вслушиваясь в слова.
– Повторите, – произнес он и через несколько мгновений повернулся к Ореху. – Это вас, молодой человек.
Продолжая держать руку на пистолете, Орех подошел к телефону, левой рукой принял трубку у Метанола.
– Я слушаю, – сказал он.
– Привет, братишка, – послышался голос Борланда. – Как там, не обижают?
Орех облегченно прикрыл глаза, словно с небес к нему спустился батальон пышногрудых девиц из штата спасателей Малибу.
– Пока не сильно, – ответил он. – Но мне не помешал бы выход.
– Выход там, где вход. Ты далеко от рельсов?
– В метре.
– Отойди еще немного. И не подходи к ним минуты три.
Связь прервалась.
Орех повесил трубку, не понимая, что означал странный совет, но и не особо пытаясь его понять.
– Что? – спросил Метанол. – Что тебе сказали? За нами придут?
– Отойдите от путей, пожалуйста, – попросил Орех. – Сейчас что-то будет.
– Что будет?!
В глубине тоннеля послышался громкий треск, затем пронзительный свист. Дикий грохот разряжающихся аномалий стал для Ореха еще одним предупреждением, чтобы отпрыгнуть подальше. Все последовали его совету.
Не сбавляя умеренной скорости, на станцию влетел поезд, чей головной вагон пылал как факел. Впереди себя он толкал кучу металлического мусора, обрывки проводов и еще непонятно чего. Дойдя до завала на противоположной стороне, состав врезался в него. Два вагона чуть подскочили, сошли с рельс, но тут же остановились, соприкоснувшись верхними краями с колоннами «Авиамоторной». Из-под разрушенного завала хлынул поток воды.
Люди в ужасе столпились у центра станции. Орех заметил, что состав был чуть короче обычного. Спустя минуту к платформе подъехал и недостающий вагон, который, похоже, двигался за счет инерции. Он плавно стукнулся в родной состав и тоже остановился.
В следующий момент в нем сработал механизм аварийного открытия дверей, активированный изнутри. Створки разъехались в стороны, и на платформу вышел Борланд.
– Быстро! – приказал он. – Все бежим в тоннель! У нас несколько минут, прежде чем аномалии снова проявятся.
Он глянул на Ореха, чуть улыбнулся и тут же перевел взгляд ему за спину.
– И еще у вас потоп, – добавил он. – Чем вы тут занимались, что Всевышний решил наслать на вас сразу и потоп, и меня?

5

Белка, Одесская область  
8 декабря 2008 г. 
17:21 

Отхлебнув чаю, участковый вытер губы салфеткой и отломил половинку печенья. Глядя на него, Виталька задумался, бывал ли тот у них в гостях раньше. Если да, то должен был оценить сам факт наличия в доме салфеток. Как и заметить новую, чистую скатерть, свежие шторы и многое другое, чем Виталька облагораживал жилище, вот-вот грозящее стать чужим.
– Значит, так, Виталий, – сказал милиционер. – Ты должен понять две вещи. Первая: я пришел не как знакомый дядя в погонах, а как дознаватель. Твой отчим сейчас в очень плохой ситуации. Нам с тобой надо прояснить некоторые моменты, чтобы знать, возбуждать уголовное дело или нет. Он избил подростков. Пусть вы все мните себя взрослыми – поверь, ваше мнение тут ничего не решает.
Виталик тупо помешивал ложкой чай в кружке, глядя в одну точку. Он старался не пропустить ни единого слова.
– И вторая вещь, – продолжал участковый. – Есть ряд смягчающих обстоятельств. Не панацея, но все же есть. Прежде всего, Василий утверждает, что он тебя защищал от пятерых гопников. То есть тебе угрожала опасность, а на твоем лице я вижу следы физического насилия. Это аргумент в вашу пользу. Только не говори, что с лестницы упал, – я просто выплесну этот чай тебе в рожу.
Виталик молчал.
– Кроме того, серьезных правонарушений за твоим отчимом не замечалось. Ключевое слово тут – «серьезных». Семья ваша однозначно считается неблагополучной. Вася любит приложиться к бутылке, это все знают. Но то не особо важный аргумент в наши времена. На момент нападения он точно был трезв. Главное, что у него на иждивении находится один несовершеннолетний крепкий орешек, не имеющий иных родственников. Крепкий ведь, да?
Ничего не ответив, Виталька чуть покраснел. Участковый откинулся на спинку стула.
– И есть еще пункт, – вымолвил он. – Говорят, ты что-то ему сказал насчет его погибшего сына. Это так?
Виталик кивнул.
– Что именно ты ему сказал?
– А это важно?
– Очень важно. Здесь очень бы пригодился фактор аффекта. Но нужно установить очередность. Мужики путаются в показаниях. Кто-то утверждает, что ты сказал Василию, что его сын его бы презирал, затем ты подскочил к нему и ударил. А кое-кто другой говорит, что это избитые пацаны начали выкрикивать непристойности про Сергея, чем оскорбили его светлую память и взбудоражили твоего отчима так, что тот перегнул палку. И ты попытался его остановить, взывая к уважению к памяти Сергея, чтобы твой отчим не убил малолетних дебилов на месте. Я вот не пойму, где тут правда. Ты мне не поможешь?
Залпом допив чай, Виталик встал, повернулся к раковине и принялся мыть кружку. На милиционера он не оглядывался. Он точно знал, что не было «кое-кого другого», кто предоставил бы такую трактовку событий. Но намекнуть участковому на эту мысль означало отправить отчима в места не столь отдаленные.
– Что-то припоминаю, – уклончиво сказал он. – Он не любит, когда кто-то рядом плохо отзывается про Серегу. Сразу закипает и себя не контролирует. Делает все, что в его силах, чтобы сдержаться. Но тут уж смотря по ситуации. Если, скажем, кто-то провоцирует и угрожает его семье, тем, кто еще жив…
– Достаточно, – кивнул участковый. – Я понял. Хорошо. Всего этого может оказаться достаточно, чтобы Василий сегодня же вернулся домой. А может и не оказаться. Я могу отказать в возбуждении уголовного дела, если буду уверен, что родители пацанов не нарисуют жалобу наверх. Тут уже как фишка ляжет. А нарисовать они могут, без вопросов. Даже не потому, что имеют право, а потому что им это выгодно. Ходят слухи, что столичные скоро начнут строить на перевале ипподром. Недвижимость тут сильно в цене подскачет, похлеще лошадей. Если Ваську застегнут, то в доме и на прилежащем к нему участке останешься только ты. А так как тебе нет восемнадцати, на тебя быстро оформят попечительство. За три года до совершеннолетия тебя выжмут и превратят в тряпичную куклу. А после и веревочки обрежут, отправив в свободное плавание по реке. Ты понимаешь меня?
– Понимаю.
– Словом, я пишу про аффект. И еще. Нам всем бы очень помогло, если бы вдобавок оказалось, что пацаны угрожали Василию ножами.
Виталик вернулся на свое место, чтобы скрыть дрожь в коленях.
– Какие ножи? – спросил он.
– Да вот не знаю какие, – пожал плечами дознаватель. – Вроде бабки, что через дорогу картошкой с медом торгуют, видели, как что-то там в лучах блестело. А может, показалось. Или попросту врут.
– Так на месте были ножи или нет?
– Не было. – Участковый пристально смотрел на парня. – Хотя мужики твердят, что были. Но они ведь хотят, чтобы Ваську выпустили, так ведь? И не заинтересованы в том, чтобы помогать молодым оленям избежать наказания. Им с ними в одном классе не учиться. Времена сейчас сложные, у поколений пропал общий язык, работы нет, погода паршивая, заняться нечем… Кто знает – вдруг мужики не врут, и у ребят и впрямь были ножи?
– Это уже разбой получается, – заметил Виталька.
– Так точно. Разбой. И, что интересно, это сразу сняло бы с Васьки все обвинения. А пацаны встанут на учет. Или же окажется, что ножей и в самом деле не было, мужикам все привиделось, и судьба твоего отчима будет зависеть от достаточности других смягчающих факторов. Ну, так что?
– Что «что»? – спросил Виталька.
– Ты точно никакого оружия на месте драки не видел?
– Нет.
– Ты уверен, что их там не было?
– Я не сказал, что их там не было. Я говорю, что не уверен. Солнце било в глаза, когда я лежал на земле, глаза опухли от фингалов, я ничего не соображал. А когда пацаны заорали, что мой покойный брат был не очень хорошим человеком, я и вовсе взбеленился. Но сделать ничего не успел – мужики оттащили моего отчима, а парни уже лежали.
Дознаватель с досадой облизнул губы и хлопнул по столу.
– Ясно, – сказал он и полез в свой портфель, откуда достал пачку бумаги и шариковую ручку. – А теперь еще раз, в письменном виде…
Когда участковый ушел, Виталька добрел до своей кровати и без сил повалился на нее, зарывшись лицом в подушку. Так он лежал, казалось, целую вечность. Его то и дело одолевали видения. Сводный брат стоит рядом, в военной форме, с улыбкой космонавта на загорелом от свежего воздуха лице, держа фуражку крепкими от ежедневной работы руками, знавшими и древко лопаты, и цевье винтовки. «Я горжусь тобой, братишка», – говорит он, и черты его лица приобретают странное, немного нелепое выражение, словно Сережа знает некие тайны мироздания, доступные лишь мертвым…
Хлопнула дверь, и Виталька резко вскочил, выбежал в прихожую. Отчим стоял на ковре, с густой щетиной, напоминая полярника, вернувшегося домой. Подойдя к нему, Виталька молча обнял его, и отчим ласково похлопал его по спине.
– Все будет в порядке, сын, – сказал он. – Я тобой горжусь.

6

Станция «Авиамоторная», Московская Зона, первый день 
16 марта 2014 г. 
20:28 

Орех не стал долго раздумывать – забежал в вагон, огляделся.
– Снаряжение есть? – спросил он и тут же увидел ответ на свой вопрос – на сиденье валялся туристический рюкзак с неизвестно чем. Орех схватил его, накинул себе на плечи, выскочил из вагона, на ходу подтягивая лямки.
– Там всякие шмотки и немного еды, – сказал Борланд, поправляя ремень автомата, висящего на плече. – Ничего особенного. Ты же мне приносил одежду в больницу, я и решил, что сейчас тебе не помешает.
– Переодеваться? Я быстро…
– Не сейчас, это для леса.
– Какого леса?
Борланд снова посмотрел на толпу. Никто не последовал его команде и не пошел в тоннель. Вместо этого люди продолжали стоять в центре, о чем-то споря. Паниковали четыре-пять человек, но этого оказалось достаточно, чтобы деморализовать остальных. Белобрысого и его команду разоружили, повалив мордами в холодный пол. Люди, овладевшие их оружием, казались ничуть не вежливее их самих. Сейчас пленникам припоминали недавнюю угрозу пустить в опасный тоннель на верную гибель. В их глазах Борланд и Орех были ничуть не лучше, просто толпу пока что отпугивал автомат.
– Вы что там делаете? – спросил он громко. – Сказано же, двигать в тоннель! Скоро вас аномалии опять отрежут, и будете тут ботинки грызть, пока не околеете!
Орех чуть толкнул его в плечо.
– Пошли, – сказал он. – С ними бесполезно говорить, я пробовал.
– Ну, как знаете. – Борланд в последний раз посмотрел на людей и быстрым шагом пошел в глубь тоннеля, включая прикрепленный к плечу фонарь. – Если одумаетесь, идите за нами, но не слишком близко.
Звуки медленно затапливаемой станции сначала нарастали, эхом отражаясь от стен, потом начали постепенно затухать. Из тоннеля все еще тянуло дымом – горящий поезд на своем пути выжег часть кислорода.
– Как ты добрался сюда? – спрашивал Орех. – И зачем тебе нужен был поезд?
– Ты сам ответил на свой вопрос. Спустился с земли на «Шэнту».
– Куда-куда?
– «Шоссе Энтузиастов», соседняя станция. Попробовал дойти к тебе по тоннелям, заметил аномалии, повернул обратно. Ты знал, что стену аномалий пробивает любой сверхтяжелый таран, особенно если он как следует нагрет?
– Нет, не знал.
– Потому что в Зоне таких таранов не бывает. Но город – совсем другое дело. А когда на нужной траектории стоит бесхозный поезд, да еще и с великолепно горящей пластиковой облицовкой, – сложно не воспользоваться моментом.
– Как ты его завел? – спросил Орех. – Линию же отключили.
– Новые поезда могут преодолевать короткую дистанцию своими силами. Так сделано, чтобы можно было добраться до развязки при блэкауте. Сейчас в Москве много чего пересмотрели на случай террористической атаки.
– А откуда ты мне звонил?
– С «Шэнты» и звонил. Там же тоже терминал есть. С номерами телефонов соседних станций. Пришлось завести поезд, добежать до заднего вагона и успеть его отсоединить, чтобы не пролететь платформу вместе с поездом.
– Как ты узнал, что на «Авиамоторной» завал?
– Я не знал, – ответил Борланд. – Все, что мне было известно, – что ты на «Авиамоторной» и не можешь выбраться. Значит, там заблокированы минимум пять выходов – два тоннеля в одну сторону, два в другую и эскалатор наверх. Так изящно отрезаться от внешнего мира можно, только если тебя окружают завалы. Но с двух сторон они быть не могут, иначе бы и станция рухнула. Так что с одной стороны проход свободен. И им нельзя пользоваться из-за аномалий. Как ни крути, но был нужен таран. В общем, импровизация имела успех.
– Сильно, – сказал Орех в возбуждении. – Я так рад, что ты меня нашел.
– Ты молодец, что на радио позвонил, – сказал Борланд. – Тут связи больше нет, а почтовых голубей давно съели.
– Я мог звонить или туда, или в ЦАЯ, – ответил Орех, вытаскивая собственный фонарик.
– Ну да, выбор тут невелик… Круто все же армяне поступили, все еще ими горжусь.
– Какие армяне?
– Тигран и Геворг. Я их знал по Зоне, затем на «Вертикали» встретился.
– Как хоть там было? Я столько всего пропустил…
– Как было? – Борланд усмехнулся. – Обычный санаторий. Выперли, как путевка кончилась. Я сильно не расстраивался.
– Ты сбежал?
– Все побежали, и я побежал. Только не думал, что столько народу попрется в Москву. Надо было догадаться. Сталкеры же в Зону как бабочки на огонь летят. Это я там несколько дней был, а кто-то, может, годами света белого не видел.
– Могу только представить, – сказал Орех. – Сидишь за решеткой, внезапно выходишь, а на горизонте – Зона…
– Ага, она, родимая. Век бы ее не видать… Но каждому свое. Там, на станции, ты сталкеров не видел?
– Нет. Или они не показались.
– В таком положении точно бы показались. – Борланд внимательно смотрел на рельсы. – Сейчас наших в Москве навалом, и наверняка почти все пережили первые сутки… Ладно. Орех, слушай наш план.
– Слушаю.
– Надо выбраться из города.
– Согласен.
– Сейчас мы идем до «Шэнты». Там поднимаемся наверх и двигаем до МКАДа. Это примерно шесть километров по прямой, но мы легких путей не ищем, так что пройдем другой дорогой, что составит километров одиннадцать.
– Почему так?
– Западная транспортная магистраль перекрыта властями, там всех досматривают. Если в нас опознают сталкеров из прежней Зоны, то нам предстоит либо далеко сидеть, либо глубоко лежать. Но в нескольких километрах к северу от поста полно дыр, в которые и трактор проедет. Там ты найдешь транспорт и поедешь на север, на частную авиабазу в Арханово.
– Не понял, – сказал Орех. – Ты со мной не пойдешь? И зачем мне туда?
Борланд взял его руку и вложил в ладонь жетон.
– Не потеряй эту вещь, – предостерег он. – Это твой пропуск из Москвы в новую, анонимную жизнь. Пора тебе кончать с приключениями, зад не железный. Покажи жетон на базе, тебя пропустят и все растолкуют. Что касается меня, то я присоединюсь к тебе там через денек-другой. А ты должен быть там раньше. Запомнил?
Орех хотел что-то спросить, но вместо этого лишь кивнул.
– Арханово, быть через два дня с жетоном, избегать проверочных постов, – сказал он.
– Умница. Тогда такой вопрос: ты знаешь, где искать тут наших?
– Кого? Сталкеров?
– Любых общих знакомых.
– Тебе же не любой общий знакомый нужен? – догадался Орех. – Где Литера, я не знаю.
Лицо Борланда ничего не выразило. Впрочем, при таком освещении Орех все равно не мог ничего рассмотреть.
– Про Виктора я тоже ничего не знаю, – добавил Орех. – И про Марка… Хотя вроде бы примерно помню, где жил полковник Рябов.
– Рябов? – переспросил Борланд. – А это еще кто такой?
– Бывший командир Виктора. Из армии.
– Ну-ка, расскажи мне подробнее.
– Да я не знаю ничего. Корнеев как-то упомянул его как единственного, кого знал в Москве. Полковник Рябов, живет где-то в Хамовниках. Подробностей не знаю.
– Старый боевой товарищ, – размышлял Борланд вслух. – Вокруг хаос, друзья пропали, доверять некому, и в твоем списке контактов – всего один человек, далекий от Зоны, единственный, кто знает тайную сторону твоей личности… Занятно, ведь про прошлое Виктора вообще никому не удавалось ничего нарыть. До этого момента…
– Ты что, собрался искать этого Рябова?
– Я ищу Виктора. Если у меня всего одна нить, я за нее потяну. Может, даже плавно. Вдруг кто-нибудь с того конца психанет и меня за нее вытащит.
– Ты же адреса не знаешь.
– Знаю фамилию, звание, примерный район. Для поисков этого достаточно.
– Интернет же не работает.
– Друг, я родился лет на пятнадцать раньше тебя. Когда мне нужна информация, я прежде всего думаю о людях, которые ею обладают. И уже потом о всяких технопошлостях.
– И где ты будешь искать этих людей?
– В Хамовниках. Еще вопросы?
– Ты уверен, что Виктор жив?
– Нет, – ответил Борланд.
Спустя некоторое время он добавил:
– И это еще один повод, чтобы поискать его.

7

Белка, Одесская область 
9 февраля 2011 г. 
12:01 

В полдень Виталик воткнул лопату в рыхлую землю и выпрямил спину. Копание целины – не фунт изюму. Огородные работы давались ему легче с каждым годом, став чуть ли не единственным показателем течения времени. Позади остались школьная скамья и все сопутствующие проблемы. Впереди ждали армия и техникум. О нормальном институте Виталька особо не задумывался – куда больше привлекала мысль о большом городе, который одновременно немного пугал. Никто так и не начал строить ипподром в этих краях – то ли слухи, как обычно, оказались ложными, то ли у кого-то, что не менее банально, не оказалось денег. Родное село все больше превращалось в захолустную деревню, и Виталька не строил больших надежд на подъем. Потому и мечтать предпочитал, предварительно установив себе рамки. В свои полные семнадцать лет подобное самоограничение казалось ему высшей степенью взросления.
Воспоминания о покойном брате постепенно тускнели, и разница между Сергеем и им самим казалась Виталию все больше и больше, словно после расставания жизнь вбила огромный клин между ними. Их судьбы будто бы начали расходиться в разные стороны, подобно краям молнии, забывшим прикосновение застежки. Сережа умер в восемнадцать лет от взрыва гранаты во время засекреченной военной операции и был похоронен в закрытом гробу. Еще год – и Виталька переживет его возраст, теперь уже ставший постоянным. Однако ему казалось, что разница между ним и сводным братом не сокращается, а растет, будто Сережа продолжает жить где-то там, наверху, и живет намного быстрее, чем оставшиеся на Земле.
– Эй, хозяева, – заскрипел незнакомый голос.
Виталик подошел к забору. Из-за калитки выглядывал низкорослый дядька мерзкого вида, то и дело подпрыгивая, стараясь разглядеть внутреннее пространство двора. Наверное, один из местных пьянчуг, хотя Виталька его раньше не встречал.
– В чем дело? – спросил Виталик. – Ты к кому, дядя?
– Слышь, пацан, – ощерился алкаш. – Василий здесь живет?
– Ты кого пацаном обозвал, убогий? – спросил Виталик спокойно.
Он ожидал, что незнакомец впадет в жалкую, бессильную злобу. Этого бояться не следовало – наглый паразит на обочине жизни уже сам по себе не мог ничего противопоставить молодому и крепкому парню. Нет ничего плохого в том, чтобы в уничижительном тоне общаться с теми, кто сам себя унизил.
Однако вместо этого дядька чуть ли не с радостью выпучил глаза и начал подпрыгивать.
– Ты брательник Серого! – воскликнул он. – Точно, ты мелкий братан его! Он о тебе рассказывал!
– Чего? – не понял Виталик. – Ты кто такой вообще?
– Пусти к Ваське, пацан! – заверещал дядька. – Я братана твоего знал! Нам с твоим папкой про него покумекать надо!
Ничего не понимая, Виталька отодвинул шпингалет калитки и отворил ее, пропуская дядьку внутрь. Тот осторожно вошел, двигаясь очень странно – щупая носком старого ботинка дорогу перед каждым шагом. Казалось, он привык двигаться так постоянно, и обычное передвижение давалось ему тяжко. Может, бывший сапер? Служил с отчимом? Вряд ли – судя по словам, вытащенным из его бессвязной речи, Василия дядька знал исключительно транзитом через Сережу. Но что общего мог иметь брат с этим отребьем?
Прежде чем постучать в дверь, дядька приложился к ней ухом. Нет, точно не сапер. Может, искалеченный войной ветеран? Кто их знает, этих афганцев… Виталька не знал о войнах вообще ничего – из-за брата он не интересовался этими вопросами. Хотя что-то таинственное в незнакомце однозначно скрывалось.
Дверь открылась. Отчим стоял на пороге. Дядьку он явно не признал.
– Чего надо? – спросил он. – Кто такой?
Дядька что-то произнес. Всего одно слово, которое Виталька не разобрал. Но ответная реакция отчима его потрясла: он схватил дядьку за воротник грязной рубахи и силой затащил внутрь, захлопнув дверь ногой.
Виталька дернулся, однако остался стоять на месте. Отчим явно хотел поговорить с незваным гостем. И сделать это без свидетелей. Значит, не стоило ему в этом мешать. И все же воспоминания о брате разбередили что-то в душе парня – он осторожно обогнул дом, став у окна кухни, и напряг слух.
– …должен денег? – прогремел голос отчима. – Каких еще денег?! Что ты мне впариваешь тут?! Мой сын не крыса!
– Я такого и не сказал, – зашипел дядька. – Но долг платежом красен.
– Что ты ссышь на уши мне тут, гнида?! Доказательства есть?!
– Какие доказательства, папаша?! Серый так и сказал – мол, из Зоны выйдешь, езжай туда-то, где у него живут отец и брат. Они оплатят долг. Как еще я мог дом твой найти, а?
– В документах сына моего! Может, ты его и грохнул, падла?!
Послышался громкий треск мебели.
– Я в жизни никого из-под крысы не пырнул! – заорал дядька. – И документы в Зоне не носят! Серый сам свои «корочки» где-то спалил или закопал! И артефакт зажилил, и с пацанами не поделился! На тебя сослался, тварь! Хотели мы заставить его выплачивать, но он, паскуда, сдох в аномалии…
– Молчи! Молчи, сука!!!
Виталик стукнул в окошко, привлекая внимание, затем пустился бежать к входной двери. Из дома доносились страшные ругательства, звон, глухие удары. Перед тем как открыть дверь, Виталик остановился – она сама распахнулась, и наружу вывалился дядька, зажимая окровавленную рану в животе. Он упал лицом вниз, скатившись по невысокому крыльцу.
Пулей метнувшись внутрь, Виталик увидел отчима. Тот лежал на ковре, смяв его в клубок, прижимая руки к груди. Никаких следов ранений на нем не было. Искаженное лицо давало понять, что все кончено.
Виталька опустился рядом с ним в ужасе, взял его голову в руки. Было поздно. Отчима сразил сердечный приступ.
Механически возвратившись к крыльцу, Виталик остановился рядом с гостем. Тот уже перевернулся на спину, пытаясь ползти, отталкиваясь ногами. Он напоминал пригвожденного гарпуном червяка.
– Вот как получилось… – пробормотал он. – Что тебе сказали, парень? Что твой брат служил и погиб на войне? Он был бандитом, пацан. В Зоне это что-то значит…
– Заткнись, – прошептал Виталик.
– Влился в тусню, стал своим, пошел на дело… – Дядька перестал ползти и довольно осклабился. Густая черная кровь быстро растекалась под ним. – Вместе прирезали какого-то бродягу. Одиночку. Серый не захотел давать артефакт. Бросился бежать, попал в аномалию… Визжал, как свинья резаная… молил, чтобы спасли. Мы и вытащили. Решили его простить, если долг деньгами искупит… не судьба, помер он от аномалии-то… Успел сказать, что семья заплатит. И знаешь что, пацан? Я не потому пришел, что за кидалово его спросить хотел… А за то, что помог ему уйти быстро. Вот как твой папка меня отблагодарил. Перо за перо… Судьба…
Его рот так и застыл на последнем слоге, глаза остекленели.
Виталька отшатнулся, беспомощно оглянулся на дом. Снова зашел внутрь, глядя на отчима, словно пытался прочесть в его взгляде ответы на все вопросы. Но в конце концов, не выдержав, выскочил из дома, едва не снеся калитку плечом, и бросился бежать без оглядки.

8

Переход с «Авиамоторной» на «Шоссе Энтузиастов», Московская Зона, первый день  
16 марта 2014 г. 
21:04 

Расчет Борланда оказался верен – аномалии снова возникли за спиной, когда Орех прошел вслед за товарищем метров шестьдесят, быстро перепрыгивая по шпалам. На тот момент они отошли от станции на полкилометра. Орех определил точку аномалий по красным пятнам, щедро украшавшим рельсы и большой участок стен вокруг. Именно сюда добрались трое неудачников… хотя какое право было у него называть этим словом безрассудную храбрость? Они попробовали и не смогли. Первые сталкеры в Зоне начинали именно с этого. А те, кто выживал, лишь ходили по трупам пионеров. Будь Ореху это интересно, он бы смог попробовать определить природу и расстановку аномалий по кровяным следам. Неужели Борланд или Марк умеют это делать? Какой жизненный опыт привел их к таким специфическим знаниям? Раньше Орех об этом не задумывался. И сейчас тоже не очень хотелось. Борланд знал, что делать, лучше его самого, и не было причин мешать ему.
Задумавшись о лидерстве, Орех снова вспомнил людей на станции. Ему даже стало жаль Метанола или белобрысого, чьего имени никто так и не узнал. Жаль за их тщетные попытки что-то сделать, переломить ситуацию, о которой они не имели понятия. До чего же далеки они были от Борланда, который разрулил вопрос с замурованной станцией, даже не зная, что конкретно там происходит. На миг Ореха охватила сильная тоска по поводу людей, которые предпочли остаться на станции, решать свои мелкие проблемы, вместо того чтобы поверить двум непонятным парням и просто пойти за ними. С другой стороны, Орех и сам бы не поверил, не будь он человеком с опытом.
– Москве придется намного хуже, чем Старой Зоне, – сказал Орех.
– Почему?
– А ты не согласен?
– Согласен. Я уже давно это знал. Но все же почему ты так думаешь?
– В Зоне жили только те, кто принял правила игры, – ответил Орех. – Там не стоял вопрос насчет того, верить незнакомому сталкеру или нет. Мы понимали, что каждый, кто сидит тут больше нас и имеет больше хабара, – уже сам по себе опытен и знает, о чем говорит. Нам говорили прыгать, и мы прыгали. Вопрос был только в том, какая у человека репутация. Если его еще и уважали, доверяли ему – то за ним можно было топать куда угодно.
– Ты к чему ведешь, друг?
– Те люди, что остались на станции… Они не выбирали Зону. Это Зона выбрала их. Нам нельзя ожидать, что они нам поверят. Они не обязаны, они все еще живут в старом мире, где женщинам уступают место в автобусе, а человек с автоматом, который ворвался к тебе на горящем поезде, доверия не имеет, потому что он чужой.
– Ну, скажем, Москва уже давно перешла ту грань, до которой уступить женщине место в транспорте было чем-то нормальным. Да и люди со стволами тут никого не удивляют. Но в целом я тебя понял. И поддерживаю выводы, которые ты вслух не высказал.
– Это какие?
– Такие, что люди на «Авиамоторной» умрут. Ты это знаешь. Но мы не несем ответственности за их судьбу. Мы сделали все, что могли.
– Ну, – смутился Орех. – Я не уверен…
– Ты им рассказывал про Зону? Говорил, что надо делать для выживания?
– Я пытался.
– И тебя чуть не убили за твои слова, я угадал? 
– Да.
– А я мог умереть в этом поезде, – мрачно сказал Борланд. – Поверь, мне было совсем не комфортно сидеть в хвосте состава, который без машиниста несется черт знает куда. В место, о котором я ничего не знаю, кроме того, что другой сталкер советовал туда не лезть. Может, люди на станции и приняли меня за Бэтмена, но я стараюсь поскорее забыть о том, как пытался на полном ходу отсоединить вагон, зная, что если не успею, то меня расплющит, выбросит на ходу на стены, швырнет в аномалию, под обвал или в центр пламени, а ветра тем временем обдували мою морду так, что она до сих пор дергается. Так что, Орех, скажу тебе прямо: я считаю, что ничего не должен людям, которые предпочли жить в другом мире. Я не кидаюсь под ноги незнакомому человеку, который спокойно курит, не забираю у него сигарету, чтобы он не умер от рака легких раньше времени. Миллиарды людей вокруг нас рискуют своим здоровьем, прекрасно зная, что они делают. С какого перепугу я должен брать на себя ответственность за их жизни? Люди на станции были заперты, я открыл им путь на несколько минут, поставил в известность – за их дальнейшие деяния я отвечать не хочу. Более того, не буду об этом думать и не вспомню никогда. Они свой выбор сделали.
– А я вот парюсь по этому поводу, – признался Орех. – Сильно. Я пытался их убедить, но мне не верят. Во мне метр с кепкой росту, я никогда не буду весить даже семьдесят. Будь я как ты, я бы смог их убедить.
– Будь ты как я, ты бы не стал никого убеждать. Потому что мне человеческое доверие принесло много боли. Но ты всегда можешь подумать об этом завтра. Сейчас нам надо наверх.
До станции «Шоссе Энтузиастов» они дошли без приключений, что Ореху казалось очень странным. Он настроился на тяжелый поход по тоннелям или по крайней мере убеждал себя в этом. Но лишь при первых проблесках станционных ламп понял, что не был готов ни к чему такому, что могло бы напомнить ему о Зоне напрямую. До этого Ореху удавалось от нее кое-как убегать, пусть и не без сложностей. Тратить же время, силы и здоровье на непосредственное соприкосновение с Московской Зоной… К такому он готов не был.
– Что там, на станции? – спросил Орех.
– А шут его знает. – Борланд выключил фонарь. – В последний раз тут никого не было.
– Совсем никого?
– Там аномалия висела на входе. Пролезть можно, но кто еще про это знал?
Попав на платформу «Шэнты», Орех понял, что слова «совсем никого» не следовало понимать в прямом смысле. Платформа была просто усеяна трупами. Причин смерти он определить не мог и предпочел особо не всматриваться. Орех отвернулся, стараясь удержать содержимое желудка внутри.
– Просто проходим мимо, – сказал Борланд. – Живых нет, я проверял.
Как именно он проверял, Орех не спрашивал. Может, подходил к каждому персонально и щупал пульс, а может, просто спросил «кто здесь?» и не получил ответа. Орех размеренно дышал, изо всех сил стараясь не размышлять ни о чем постороннем. Не его ответственность, не его проблема. Что-то в этой логике ему казалось порочным, лживым, но он понимал, что если станет раздумывать, то умрет раньше, чем найдет ответы.
– Белочку поймал, орешек потерял, – бормотал он, следуя за Борландом по пятам. – Белочку поймал…
Борланд был прав насчет людей на станции, теперь Орех в это поверил. Ну, прошли бы они за сталкерами, не ударив при этом в спину в попытке завладеть оружием, и что дальше? Как справляться с их реакцией на тела вокруг? Как решать все вопросы с паникой, истерикой, дезорганизованностью? Что ждет их наверху? Куда их вести, как заботиться? Это просто невозможно для двух человек, которые сами уязвимы со всех сторон.
– Хорошо, что ты угнал поезд, – сказал Орех, идя наверх по застывшему эскалатору. – Люди зайдут сюда, увидят, что поезда нет, и вернутся.
– Возможно… Теперь не высовывайся. И фонарь погаси.
– Что?
Выход на улицу проходил через подземный переход. В нем было темно, но Борланд шел уверенно, глядя перед собой. Возможно, он просто помнил, что тут все чисто, – Орех этого не знал. Когда впереди показались движущиеся силуэты, Борланд привел автомат в боевую готовность.
– Эй, кто идет? – послышался голос. – А ну подойдите, поболтаем.
Не сбавляя шага, Борланд нажал на спуск. Короткая очередь полоснула стены и пол перехода. В замкнутом пространстве даже с глушителем звуки были слишком громкие, чтобы Орех на мгновение оглох. Силуэты словно растворились – кто-то упал вниз, умоляя не стрелять, другие разбежались.
Борланд прошел мимо лежачего, не смотря на него, и вышел наверх. Орех коснулся пистолета в кармане. У него накопилась куча вопросов, но он решил молчать. Не хотелось добавлять ведущему головной боли.
На выходе Борланд остановился. Орех сделал то же самое, обалдело уставившись на ночное небо. Ему так и не выпало случая прикинуть, сколько же времени он провел на «Авиамоторной». Получается, что много часов.
Трехэтажный торговый центр, в котором Орех бывал один раз, пылал как расплющенная свечка, целиком смешавшаяся с фитилем, упорно не желавшим гаснуть. Из его центра высоко в небо уносился столб зеленого дыма с оранжевыми всполохами. Далеко на горизонте что-то мерцало, словно северное сияние, но таких красок Орех никогда не видел.
Под ногами что-то текло, и Орех надеялся, что это простая вода. Потопы в этом районе были обычным делом. Но не в таком количестве. И он не понимал, что именно было источником воды. В воздухе не чувствовалось никакого намека на дождь.
И безлюдным это место точно не было. Куда ни глянь, везде были люди. Но они не подходили под обычное определение человеческой массы. Масса является центром внимания, но перед Орехом были испуганные, почти спятившие одиночки, снующие куда попало. Никто не смотрел ему в глаза. Все пытались спрятаться от них, будто Москва оказалась в одночасье наводнена бездомными.
Само шоссе было заполнено брошенными автомобилями. У половины еще горели фары, почти все светили в сторону МКАДа.
– Идем, – коротко сказал Борланд, обходя хлебовозку с пробитыми колесами. – Не отставай и не отвлекайся.
Орех предпочел смотреть под ноги, следуя одному из главных правил сталкера. Сейчас он воспринимал это правило в немного другом контексте. Глядеть вниз означало не смотреть по сторонам и тем самым спасти свою психику.
– Здесь переодевайся. – Борланд дошел до забора высотой по пояс и перемахнул через него. – Шмотки в твоем рюкзаке.
Орех спрятался за первым же деревом, подальше от дороги, сбросил рюкзак и открыл его. Внутри нашелся спортивный костюм и стандартное туристическое снаряжение – небольшой котелок, пара сухих суточных пайков, бутылка воды.
– Зачем все это? – спросил Орех.
– А чего ты ждал? Следующие два дня тебе бродить по лесам.
– По лесам?
– Начиная с этого.
Борланд показал на север.
– Измайловский лесопарк, – сказал он. – Добро пожаловать в последний оплот столичной экологии.

9

Белка, Одесская область 
18 февраля 2011 г. 
14:45 

Требуемый ему дом Виталик нашел, ориентируясь на звук трактора. На участке в десять соток, изрядно заросшем двухлетней травой, стояла покосившаяся хибара, которую только начали приводить в относительно достойный вид. Стоял сильный запах краски, перебивающий вонь использованного моторного масла. В этом районе Виталик не был со времен раннего детства.
Трактор заглох, и выбравшийся оттуда парень, спрыгнув на землю, с проклятиями пнул его по большому колесу.
– Митька, – позвал Виталька.
Парень обернулся, с удивлением посмотрел на него. Подошел, стаскивая с рук грубоватые рабочие рукавицы.
– Здорово, Орех, – произнес он. – Ты что тут делаешь?
Виталька пропустил кличку мимо ушей. Он уже не помнил, сама ли она прилипла к нему в такой форме, или же с его собственной подачи.
– Дело есть, – сказал он. – Можно зайти?
– Да, конечно. – Митька почесал подбородок. – Войдешь в дом?
– А ты один?
– Род аки там…
– Тогда не надо. Тут поговорим.
– Как знаешь, – пожал плечами Митька, выходя за ограду. – Отчима ты схоронил уже? Соболезную.
– Не надо, – сухо сказал Виталька. – Мы не особо ладили. Какие-то родные его нарисовались, все устроили сами.
– Ты-то как?
– Живу, как видишь. Слушай, Мить, я по делу.
– Слушаю.
– Ты говорил, что слышал про какую-то Зону.
Митька испуганно оглянулся.
– Только то, что другие знают, – попытался он отговориться.
– Не надо, я знаю, что ты про нее можешь много рассказать. Говорят, что кто-то из твоих там рядом живет?
– Рядом, – согласился Митька. – Там деревня есть, у меня там живет кто-то по линии деда. В гости приезжал год назад, рассказывал…
– А он про земляков наших не упоминал?
Митька промолчал.
– Серега тоже был в Зоне, верно? – спросил Виталик.
– Да, – неохотно сказал Митька. – Я не ручаюсь, конечно, за те слова…
– Просто расскажи, что слышал.
Митька вздохнул.
– Орех, про Зону всегда сплетни ходят, – сказал он. – Типа зараженная территория, где всякие ценные штуки водятся…
– Я не про это спросил.
– Да, твой брат был в Зоне, – решился Митька на откровенность. – Это точно известно. Он туда заходил, его видели. Но он оттуда не вернулся. Только гроб на родину вернули.
– И что, оттуда возвращают тела погибших?
– Не всегда. Очень редко.
– Что было в моем брате такого, чтобы кто-то позаботился о его возвращении домой? – не унимался Виталька. – Он что, агент какой-то был? Или в разведке служил?
– Да не служил твой брат ни в какой разведке, – буркнул Митька. – Ты так сильно хочешь все знать?
– Да. Хочу.
– Ну, смотри сам… Из Зоны артефакты в цивилизацию доставляют по своим каналам. Когда через вояк, когда через ученых… Но есть еще способ – везти в гробах.
– В гробах, – повторил за ним Виталька.
– Да. Если кто-то в Зоне помирает, то иногда могут позаботиться, чтобы перевезти его тело. Кордон охраняется слабо, проверки небольшие. Да и солдаты там все знают, думаю. В общем, если бродяга умирает где-то поблизости, то есть шанс, что родственники получат его обратно, чтобы похоронить. Хотя на самом деле, конечно, никто этим там не заморачивается. Просто использует перевозку тела чисто как повод, чтобы попутно артефакты доставить. Но это вроде недолго работало, лавочку прикрыли…
– Я понял, – прервал Виталик. – Можешь не продолжать.
Митька тактично не стал задавать встречных вопросов. Виталик посмотрел вверх, тоже ничего не говоря. Все оказалось до глупости банально. Тайна смерти его сводного брата оказалась слишком простой и горькой, и никакие подробности не могли ее подсластить. Оставалось лишь сделать то, зачем он пришел.
– У меня просьба, – сказал Виталька. – Помоги мне попасть в Зону.
– Что? – не поверил ушам Митька. – Как? И зачем? И что я могу…
– Ты знаешь как. Напиши письмо своему родственнику в деревне, я доставлю. Дальше с ним договорюсь. А что до того, зачем мне это… дом забирают, мне нет восемнадцати. Сегодня или завтра кто-то захочет меня убрать с глаз долой. Или присяду надолго, или заточку под ребро получу. А так хоть какой-то шаг сделаю.
– Ты что, хочешь следы брата искать?
– Нет, – отрезал Виталька. – Серега мертв. Его опознали точно. Это был он. И про его судьбу я уже все узнал. И повторять ее не стану. Будь уверен, в бандиты я не пойду. Можешь так и написать в письме.
– Ну, не знаю… – неуверенно сказал Митька.
– Ты мне должен. Помнишь?
Митька сопел носом. Конечно, он все помнил. Принадлежавшие ему и членам его шайки ножи так и не были найдены – два года назад Виталька их надежно утопил в болоте, хотя и рисковал подарить отчиму судимость.
– Я не сдал тебя, – напомнил Виталька. – Иначе ты бы сейчас пошел по «малолетке». А вместо этого ты ремонтируешь трактор во дворе, вечером ты пойдешь к своей бабе, а по возвращении опрокинешь с родаками миску борща и ляжешь спать. Это ничего не значит для тебя?
– Ты прав, – пробормотал Митька. – Я все сделаю. Напишу.
– Да. Мне очень понадобится в Зоне репутация. Я ради репутации многое потерял. Твое письмо – моя рекомендация. Сделай все, что можешь.
– Хорошо. Только это…
– Что?
– В Зоне тебе понадобится кличка. Лучше если я напишу ее прямо сейчас, и ты уже с этого начнешь. Что выберешь?
Виталик не раздумывал ни секунды.
– Орех, – ответил он. – Пиши своим, пусть встречают сталкера Ореха.

10

Станция «Авиамоторная», Московская Зона, первый день  
16 марта 2014 г. 
21:59 

«Пусть провожают сталкера Ореха», – подумал он, глядя на верхушки деревьев Измайловского парка. А будет еще лучше, если обойдутся вообще без проводов. Орех всегда воспринимал Старую Зону как местность с правилами… пожалуй, очень опасную, но все же исследованную кем-то до него. Территорию со статистикой, вероятностями, всем, что можно было преодолеть, если в тебе кипела кровь искателя приключений. Теперь же Орех понимал, что в Зоне он действительно пришел на все готовое. Его водили более опытные люди, и он никогда не интересовался, как они этот опыт получили. В избранность он не верил и лишь посмеивался над легендами о неподвластных Зоне сталкерах, которые чуяли любую аномалию за версту. Не верил и сейчас, но уже чуть лучше понимал происхождение таких легенд и их важность. По сути, каждый бывалый сталкер являлся не более и не менее чем старательным работником, умевшим досконально исследовать местность, воспринимать сотни мелочей и делать выводы. Однако если бы эту простую истину доносили новичкам, то каждый бы захотел стать таким в самый первый день. И мертвецов было бы намного больше. Уж лучше если каждый приходящий будет верить, что проводники по Зоне – сталкеры с особым даром, которого нет у остальных. Тогда хоть появится повод доверять им.
Выдали похожа та земля на теперешнюю Москву? Орех не знал. Он лишь чувствовал, что не готов ни к каким испытаниям, не хочет бросать вызов такой Москве. И он наконец узнал, каково было Сереже, его почти позабытому сводному брату, который в Старой Зоне оказался чуть ли не с первых дней, что его и погубило. Пусть он понял, как там выживать, – это его не спасло, раз ладить с людьми он, видимо, так и не научился. Пошел по бандитской дорожке. Возможно, в те времена по-другому было не выжить. Не суди, да не судим будешь.
Весь свой опыт Зоны сейчас казался Ореху смешным и никчемным, потому что не имел применения в Москве. В Старой Зоне он быстро влился в социальную структуру, установленную до него, нашел свое, ни к чему не обязывающее место в иерархии сталкеров. Ему не приходилось думать о том, как заработать права и привилегии, – он уже имел их по определению, и было достаточно всего лишь не крысятничать. Верность тем, кто ему доверял, Орех сделал своей фишкой. А затем, довольно скоро, объявился Марк, от знакомства с которым Орех едва не подавился сухариками, и пошло-поехало…
В текущей Москве Орех не был нужен никому. Уже на «Авиамоторной» он понял, что ни прав, ни свобод, ни проводников тут не найдет, потому что городу предстоит эра большого беспредела. Только Борланд пришел на выручку – да и то лишь затем, чтобы вытолкать Ореха взашей за пределы Новой Зоны. Орех не возражал. Он всегда покорно принимал советы старших, не собирался отказываться от этого и сейчас. В Москве ему было делать нечего. Орех не мог спасать людей, не мог отождествлять свое взросление с положением Сережки, сгинувшего в аномалии. Столько времени он упивался своим сталкерством, думал, что они с братом проходили через общие испытания. А их на самом деле ничего не связывало, кроме редких вспышек азарта. Они были в очень разных Зонах и видели разные вещи. Орех словно оказался в анекдоте, где персонаж, долго учившийся охотиться на драконов, в итоге выучился настолько, что смог обучать этому искусству других, и не более того – ведь драконов не существует.
– Плохой из меня сталкер, – сказал Орех, идя сквозь лес за Борландом. – Толку никакого.
– Гордость, да? – усмехнулся Борланд. – Ничего, парень, не переживай. Сталкер не может быть плохим или хорошим. Он либо состоялся, либо нет.
– Но ты же состоялся. Ты ходишь по Москве, и вроде нормально…
– До нормального московского сталкера мне еще долго расти. И я не особо хочу этим заниматься.
– Ты же уйдешь из города, когда найдешь остальных, да? – спрашивал Орех. – Не останешься тут?
– Я не хочу так далеко заглядывать. Давай на этом закончим.
– Слушай, я ведь смогу дальше сам идти, – предложил Орех. – Ты уже вывел меня подальше от густых мест. Зачем тебе терять время и тащить меня за собой?
Борланд остановился, и Орех решил, что нашел верную тему.
– Ты достал мне шмотки, вытащил со станции, но на этом хватит, – сказал Орех. – Спасибо тебе. Не надо дальше тратить на меня время.
– Я не трачу, братан, поверь.
– Хамовники в другой стороне.
Борланд промолчал.
– Ты же пойдешь искать Совуна, верно? – спросил Орех. – Тебе и так далеко идти. Доберешься только к рассвету.
– Я не пойду туда через весь город. Сделаю петлю.
– Тогда тебе надо все равно по югу идти. Так быстрее. К тому же на севере туман.
Борланд снова выпрямился, проверил автомат.
– Я пройдусь с тобой через Метрогородок, – сказал он. – Тропа идет на север. Скоро мы разделимся, не волнуйся.
– Тебе тоже туда надо, – догадался Орех. – Тебе по пути, вот ты и идешь. Что ты там забыл?
Он начал усиленно вспоминать, что находится в той стороне. В столичной географии он разбирался плохо.
– У каждого свои дела, – сказал Борланд. – Двинули.
Тропа была прямой, как стрела, и в темноте Орех еле видел, куда ступать. Фонари они не включали – трудно было придумать лучший способ, чтобы демаскировать себя. В лесопарке, как и везде в городе, могли находиться вооруженные грабители. И даже без них парк казался непредсказуемым и, вероятно, таким и являлся. Орех не помнил, когда в последний раз ходил через ночной лес. Наверное, в Зоне и ходил. С проводником Бергамотом и двумя друзьями Литеры. В их глазах он, возможно, выглядел матерым сталкерюгой, великим специалистом. Ореху стало даже забавно.
– Как ты различаешь аномалии? – спросил он. – Без детектора и болтов.
– Глазами, – ответил Борланд. – Ты разве ничего не видишь?
– Я не знаю, на что смотреть.
– Все, что выбивается из картины.
– Да тут все выбивается… лес как лес, и вдобавок ни черта не видно.
– Да ну? Вон то дерево ты тоже не видишь?
Орех всмотрелся в большой ясень, что рос справа от тропы.
– Что там не так?
– У него листья только в нашу сторону растут, – объяснил Борланд. – С его обратной стороны в воздухе висит какая-то бяка. Она постепенно сожрала дальние ветки.
– Почему постепенно?
– Если бы сразу, то переломился бы ствол. Свежая аномалия, но не слишком агрессивная. Если в такую попадешь, то еще есть шанс, что тебя вытащит напарник. Успеет вовремя – ты даже повреждений не получишь. Теперь ясно, почему мы вдвоем ходим?
– Да. – Орех дернул себя за ухо. – Приятно чувствовать себя напарником, а не вагоном. А в городе вроде бы таких аномалий нет?
– Я не встречал. Там именно что все аномалии молодые и молниеносного действия.
– Откуда такая разница?
– Есть теория, что структура аномалий напрямую зависит от местности. Вот почему в Зоне все было более-менее равномерно. А мегаполис сильно отличается от леса. Поэтому и аномалии там другие. Более… злые.
– Потому что там злее люди?
– Возможно. Говорю же, это теория. Не нам ее проверять. В Москве появится свое поколение сталкеров. Они будут знать столько, сколько никогда не знали мы.
– Значит, ты все же покинешь Москву?
– Я уже отвечал на твой вопрос. Время покажет… Погоди-ка!
– Что? – спросил Орех испуганно.
Борланд остановил его, чуть пригнулся, всмотрелся в куст. Самый обычный куст, ничем не примечательный.
– Что там? – спросил Орех шепотом.
– Старый друг. – Борланд беззвучно рассмеялся. – Вот уж не ожидал увидеть.
– Да что там? – говорил Орех, напрягая глаза.
– Сейчас достану.
Борланд несколько раз обошел куст, осторожно сел рядом с ним, сунул ветку и выкатил небольшой серый шар чуть неправильной формы.
– Знакомая штука? – спросил он, подбрасывая шар на ладони.
– Нет, – ответил Орех и тут же догадался. – Артефакт, что ли?
– Ага. Кинетик ты мой ненаглядный, так бы и расцеловал тебя!
– Да что это такое? Что он делает?
– Хороший вопрос, – заметил Борланд, пряча артефакт в рюкзак. – Ускоряет все, что через него проходит. Клевая штука. И мой первый московский хабар.
– Поздравляю, – сказал Орех. – Я что-то не сильно хочу артефакты искать.
– Их нельзя искать. Их можно только находить. Ну все, пошли.
Они пересекли пару тропинок, потом вышли к небольшому водоему.
– Серебряно-Виноградный пруд, – сказал Борланд. – Здесь мы с тобой разделяемся. До МКАДа семь километров, если не сворачивать. Лучше всего найди велосипед. Проедешь через Гольяново, проберешься за Кольцевую и оттуда дуй в северные леса. У тебя сутки, чтобы добраться до Арханово и найти ту частную базу. Будь спокоен, не волнуйся, изображай туриста или грибника. По пути куча заброшенных развалюх, найдешь, где отдохнуть несколько часов. Вода-еда у тебя есть, так что все должно быть в порядке. Удачи.
От избытка чувств Орех крепко обнял Борланда, и тот похлопал его по спине.
– Спасибо, – сказал Орех. – Не пропадай тут… А лучше вали. Куда угодно, но вали.
– Ты знаешь мой ответ.
– Да, – сказал Орех, идя на северо-запад от пруда. – Время покажет.

Часть III

1

Воинская часть ХХХХ, Запорожская область 
14 ноября 1996 г. 
11:06 

– Рядовой Корнеев по вашему приказанию прибыл!
Сделав еще глоток крепкого черного чая, полковник Рябов поставил кружку на стол, заметив в очередной раз, что блюдца в кабинете Васильченко отсутствовали. Его снова охватило чувство досады. Еще одна деталь дополнила массу слухов про бардак в части старого товарища.
– Вольно, – произнес Рябов, сцепляя пальцы рук на подтянутом торсе. Сидящий справа от стола Васильченко заерзал, глядя на рядового Корнеева с пренебрежением, но ничего не сказал. Рябов внутренне усмехнулся. Интересно, кто из этих двух раньше выдаст скрытое противостояние между солдатиками и подполковником Евгением Васильченко, пустившим дедовщину и пофигизм младшего офицерского состава на самотек, что, в свою очередь, уже привело к дезертирству шести человек?
Впрочем, этого рядового перед собой полковник видел впервые, и у него даже не возникло мысли счесть его «солдатиком». Воображение, рисующее далеким от службы людям образ сияющего защитника Родины с гагаринской улыбкой, здесь не работало. В этой проклятой воинской части каждый, кто дышал, имел все основания всерьез опасаться за здоровье и жизнь.
Рядовой Виктор Корнеев выглядел как ожившая статуя неизвестного павшего бойца. На его бесстрастном лице не было и тени недовольства или, напротив, той самой пародии на патриотизм, с которой молодые придурки бегут на убой. Синяков полковник тоже не заметил, равно как и любых других видимых повреждений. Ему жутко захотелось предложить солдату перекинуться с Васильченко в домино, но в таком случае его друг детства Женька, доросший до погон с двумя звездами на полосках, не оценил бы шутки.
– Как служба, рядовой? – поинтересовался Рябов.
– Удовлетворительно, товарищ полковник, – ответил Корнеев не задумываясь.
Васильченко хотел что-то сказать, но Рябов остановил его движением руки. Не очень вежливо, конечно, унижать таким образом человека. Однако сейчас доверие Корнеева было ему важнее, чем настроение командира части. С Женькой можно будет все обсудить позднее.
Куда важнее, что Корнеев если и чувствовал беспокойство по поводу пребывания в комнате наедине с командиром и неизвестным полковником, то не подал виду. Интересно, какие догадки у него сейчас роятся в голове насчет причин, по которым его сюда вызвали?
– Скажи, рядовой, – обратился к нему Рябов, – если бы ты мог сам выбирать себе место для несения службы, ты бы снова выбрал то, где находишься?
Над формулировкой вопроса Рябов думал достаточно долго по пути сюда, еще находясь на заднем сиденье «уазика». Вопрос подразумевал несколько скользких ответов и ассоциаций. От того, что сейчас скажет рядовой, будет зависеть вся его дальнейшая жизнь.
– Зависит от того, было ли бы мне предоставлено право выбора иных альтернатив, – проговорил Корнеев, ни разу не споткнувшись на слове. – В частности – возможности не служить больше.
Васильченко хохотнул, видимо, предвкушая скорую расправу над наглостью рядового. Рябов оставался невозмутимым.
– Ты больше не хочешь служить? – поднял он бровь.
– Вопрос был не об этом, товарищ полковник.
– А о чем я спрашивал?
– Вы спрашивали меня, что бы я выбрал, будь у меня право решать. В сослагательном наклонении. В действительности же я не имею права выбора, и поэтому все мои слова о том, что бы я сделал в других условиях, прошу считать фантазией на тему.
– Хорошо, – сказал полковник. – А если я попрошу тебя дать мне какой-нибудь ценный совет? Любой, по твоему выбору. Что бы ты мне посоветовал?
– Вам не нужно просить, товарищ полковник. Вам стоит лишь приказать.
– Конечно, – осклабился Рябов. – Приказ снимет с тебя ответственность, верно?
– Приказ будет понят мною однозначно, товарищ полковник.
– Тогда я приказываю тебе дать мне совет, на твое усмотрение.
Васильченко ухмылялся, глядя на Корнеева. Ну и подставил же его друг умничающего дятла…
– Полковник Рябов, – произнес Корнеев. – Вы неправильно дышите. Я советую вам больше пользоваться диафрагмой. Когда вы говорите вслух, вы используете лишь верхнюю часть легких. От этого ваш голос звучит не настолько сильно и внушительно, как мог бы звучать. Дыша животом и опуская центр звука от горла к груди, вы добьетесь громового голоса. При вашем звании это может быть полезным.
Рябов озадаченно склонил голову.
Васильченко чуть не пролил чай.
– Ну все, достаточно, – прошипел он, поднялся, и Рябов неожиданно тоже вскочил со стула.
– Я хочу посмотреть других, – попросил он, глядя на друга. – Пожалуйста, выбери лично кого-нибудь из тех, кого считаешь подходящими. Все остальное позже обсудим.
Васильченко пожал плечами.
– Да не вопрос, – сказал он и скрылся за дверью. На Корнеева он принципиально не смотрел, но рядовой все же отдал ему честь. Подполковник не удостоил его ответным жестом.
Рябов вздохнул, снова садясь на стул. Хотел допить чай и обнаружил, что вкус к нему пропал.
– Еще несколько вопросов, рядовой, – сказал он. – И я требую максимальной честности. Ты считаешь себя здоровым?
– Обследование при поступлении на службу показало, что я здоров, товарищ полковник.
– Брось эту чушь. Они там ограничиваются приблизительным подсчетом рук и ног, прежде чем влепить тебе штамп. Считаешь ли ты сам себя здоровым?
Корнеев слегка пошевелил губами. Рябов был готов расценить это как знак растерянности.
– Это не мне решать, товарищ полковник, – сказал солдат. – Я чувствую себя нормально.
– И это тоже брось. Никто не может чувствовать себя нормально под началом Евгения Петровича. Я читал жалобы, доклады, донесения, материалы свежих уголовных дел и даже подшивки старых. Только полный кретин или уверенный в себе урод может любить службу в части Васильченко.
– Моей подписи нет в этих обращениях, товарищ полковник.
– Знаю, что нет. И мне интересно почему. Тебе наплевать, что происходит с твоими друзьями по казарме?
Корнеев задумался на какое-то время.
– Мои друзья сами решают, как им поступить, товарищ полковник.
– Сомневаешься, – заметил Рябов. – Колеблешься. Это хорошо. Если бы ты чеканил ответы, как робот, я бы заподозрил у тебя синдром Аспергера, и следующие недели ты бы провел в психушке. Послушай меня, рядовой. Я слышал, что в этой части таких, как ты, не держат за людей. Так это или нет – разберутся другие. Я не буду требовать от тебя стучать на товарищей, жаловаться на командиров или подставляться любым другим способом. Между нами, мне стоило трудов дождаться момента и вывести отсюда твоего подполкана.
В этот момент маска безразличия на лице Корнеева заметно подернулась. Он быстро посмотрел на Рябова, но тут же снова попытался успокоиться.
– Вот оно что, – кивнул полковник. – Ты пытаешься меня просчитать. Решить, друг я тебе или враг. Нет, пить с тобой мы не будем. Зато я дам тебе другую возможность разобраться.
Он поднялся, став напротив рядового. Рост у них был почти одинаков, так что зрительному контакту ничто не мешало.
– Позволь мне представиться, – промолвил полковник. – Меня зовут Александр Рябов, свой позывной я сообщу тебе позже. Назначен генштабом на должность начальника экспериментального полигона «Буревестник» по усиленной подготовке бойцов. Подробности расскажу, если примешь мое предложение. Я предлагаю тебе сменить эту конюшню на новую местность и продолжить службу под моим руководством на «Буревестнике». Как ты на это смотришь?
– Вы предлагаете мне выбор, товарищ полковник?
– Я только что это сказал. Приказ о переводе поступит, если ты того захочешь. И хватит каждый раз обращаться ко мне по званию.
– Что от меня требуется?
– Ничего, – ответил Рябов. – Ты мне подходишь.
– Я… я не знаю, – проговорил Корнеев. – Почему я?
– Скажу, как только ты согласишься.
– Мне не приходилось слышать о полигоне «Буревестник».
– Мало кому приходилось. Это тренировочный лагерь, ничего фантастического. Но гарантирую: притеснения личности там не будет. У тебя минута, решай.
Виктор Корнеев размышлял ровно минуту.
– Решил? – спросил Рябов.
– Если мне будет позволено уточнить… вы берете только меня из этой части?
Полковник чуть не подпрыгнул от мысленной радости. Не так дурен оказался его рекрут.
– Аналогичное предложение будет сделано еще трем рядовым, – ответил он. – Так каков твой ответ?
– Я согласен, товарищ Рябов.
– Называй меня Пастух, когда никого нет, – сказал полковник и протянул руку, которую Корнеев тут же пожал. – Собирай личные вещи. Через двадцать минут жди у машины, все бумаги я подготовлю.
– Будет сделано! Но у меня вопрос… Вы сказали, что ответите на него, если я соглашусь.
– Ну?
– Почему выбрали меня?
Рябов рассмеялся, глянув чуть в сторону, и подошел ближе. Неожиданно он положил руку на плечо Корнееву – совсем как отец.
– Да потому что ты умудрился взбесить Васильченко и чуть не довел его до приступа, – сказал он. – А это надо уметь. Понятия не имею, как вы тут проводили время, но мы это обсудим, и я сделаю выводы. А теперь – собираться шагом марш!

2

Московская Зона, второй день 
17 марта 2014 г. 
10:42 

Во вторые сутки в Зоне город выглядел так, словно шел второй год аномального заражения. Ядовитый туман, не сумев покрыть всю Москву целиком, теперь блуждал по ее отдельным районам, в этот раз сосредоточившись на юго-западе. Казалось, он стал более интенсивным, или же непонятная дрянь в воздухе обманывала зрение. Доверять в любом случае уже было особо нечему. Слух загибался под обилием звуков – не столько громких, сколько нестандартных. Сложно было понять, чем жалобный крик отличался от предостерегающего или предупредительный выстрел – от фатального. В своем большинстве люди уже не обращали внимания ни на тот, ни на другой. Запахи смешивались друг с другом, рождая невообразимые коктейли вроде смеси горелой плоти и подводного ила, высохшего в аномалии.
Людская масса перестала быть массой, не сильно потеряв при этом в количестве. В отличие от вчерашнего дня оказавшиеся на открытой местности москвичи больше напоминали спонтанно возникших из ниоткуда чужаков, нежели элементы социального звена. Вчера каждый из них был беглецом, сегодня – выжившим. И этот опыт не проходил зря. Никто не смотрел никому в глаза – эта черта оставалась единственной, напоминавшей о столичных привычках. Сегодня она обрела новый смысл. За неверно истолкованный взгляд на улицах Москвы убивали. Чаще, чем за просьбу о помощи или звучащий невинно вопрос, хотя и реже, чем за замеченное оружие.
Природа проводила прополку общества по своим правилам, расставив малозаметные лужицы с искрами, протянув тонкие паутинки на уровне глаз, рисуя узоры из чего-то, напоминавшего мел, на стенах зданий. Первая стадия проверки на внимательность, которая по меркам сталкеров была обычным запрещающим знаком со световыми сигналами. Так, запретный участок, через который лучше не ходить. В Старой Зоне такие места даже не считались за опасные. К чему переживать за случайное попадание туда, куда можно не соваться? Видно же, что аномалия. И детекторы не нужны – достаточно бокового зрения. Видимая и интуитивно понятная аномалия – чепуха, о которой не стоит говорить, сродни трансформаторной будке в спальном районе, бочке с пропан-бутаном или ползущему экскаватору. Штуки опасные, но в обществе не считающиеся таковыми ввиду своей простоты. Там даже дети играют. Как может взрослый человек туда лезть?
Сегодняшний день показал однозначно – может.
Тела на улицах, которых при любой видимости можно было насчитать с десяток на квартал, далеко не всегда походили на тела. Это и было плохо. Труп в пиджаке мог никого не отпугнуть, пока не подойдешь поближе и не поймешь, что у данного господина грудную клетку всосало куда-то в дебри подземных пустот. А вот висящая в воздухе вставная челюсть казалась скорее заманчивой диковинкой. Не сразу поймешь, что ее владелец вовсе не расставался со своей челюстью и просто висит на ней, поддерживаемый непонятной силой, делающей невидимой органику вместе с кожаной либо хлопчатобумажной одеждой, – и, возможно, все еще жив.
Сейчас на улицах выживали только два типа людей: наблюдательные и везучие. Они не могли составить основу нового общества. Они были слишком разными. В получившейся зоне обитания не было места двум разным биологическим видам.
На каждые три тела с признаками аномального расчленения приходилось одно со следами от пуль, лезвий, камней и всего того, на что у природы воображения не хватало. Возможно, статистика была неверной. Иногда причина смерти казалась неопределенной. Иногда наличествовали все сразу.
– Выбирайтесь, братцы! – вещал голос из небольшого динамика, висевшего на фонарном столбе, который со всех сторон был облеплен объявлениями о поиске пропавших. – Всеми правдами и неправдами заклинаем вас: выбирайтесь из города! Не пейте воду из водоемов, берите только в бутылках! Ешьте только консервы с этикеткой и не берите ничего из чужих рук! Запасайтесь лекарствами! Не входите в дверь, если сомневаетесь! Берегите себя! И покиньте Москву к вечеру, слышите? К вечеру! В городе начинают выключать электроэнергию, наша станция еще держится на генераторах! Мой брат Тигран сейчас собирает топливо с бензобаков, но его надо много, и мы можем не успеть…
Издавая громкий гудок, на площадь выехал пустой грузовик, сверкая измазанным в крови бампером. Он снес фонарь, прервав трансляцию, проколол переднее колесо, но не утратил при этом скорости. Не остановили его и цветочные клумбы, раздавленные в щепки. И лишь острый угол многоэтажного дома оказался не столь податлив. Грузовик впечатался в него, заскрипев всеми узлами, его кабина смялась, словно слоеное пирожное. По дому быстро побежала вертикальная трещина.
Идущий в стороне человек даже не оглянулся на грузовик. Сейчас он мог заметить лишь то, что сильно выделялось бы на общем фоне безумия. Уже много километров он ничего не находил.
– Мы все умрем, урод! – с хохотом выкрикнул ему пробегавший мимо долговязый парень с кипой журналов в руках. То и дело из этой кучи вылетали отдельные листки, и их тут же подхватывал ветер. Человек не обратил на парня внимания, не задумался, зачем ему журналы. Он просто заметил их, потому что был наблюдательным. Наблюдательность сделала его детство, отрочество и юность, наблюдательность стала основой его образа жизни и не собиралась уходить просто так. Другая сторона его личности, анализирующая то, что наблюдательность приносила, сейчас бездействовала. Человек не пытался расставить по полочкам все, что видел. Он просто замечал, не пытаясь делать выводов. Он видел достаточно, чтобы обходить аномалии и не провоцировать людей на конфликты.
Дважды его останавливали, чтобы избить – возможно, за его форму, напоминавшую военную. Человек даже не придал этому значения – лишь странно смотрел по сторонам, получая удары в челюсть и живот. Простые, непрофессиональные пинки испуганных людей, ищущих виновных.
Человек не был ни в чем виновен. Разве что в том, что любил – вероятно, в последний раз.
Деловой район остался за спиной, он продолжал свой путь на юг. Держась подальше от транспортного тоннеля, он прошел железнодорожные пути, пересек несколько замусоренных дорог и вышел к Новому Краснолужскому мосту. Здесь его остановили.
Путь по мосту преграждали самодельные укрепления – мешки с песком, строительный хлам, шины и многое другое. У моста стояли люди с автоматическим оружием. Злые, агрессивные. И их было много. Человек шесть как минимум.
– Стоять, – приказал один из них. – Проход платный! Что есть? Батарейки, вода, китайские юани?
Человек медленно осмотрел всех. Остановка словно пробудила его от оцепенения.
Мост, преграда, охрана. Два автомата, один пистолет. Патронов, вероятно, у них мало. Все полны решимости мстить за все, что придет на ум, провоцировать любыми средствами.
Играть в противостояние и крутого парня человек не хотел. Он слишком долго занимался подобными глупостями.
– Мне нужно пройти, – сказал он. – Пожалуйста, пропустите.
– Да? – Главарь ткнул дулом автомата ему в живот. – Плати. Что у тебя есть? Или ты тоже дурик?
Человек не стал спрашивать, к чему тут слово «тоже». Он перевел взгляд за ограду моста. Внизу мирно текла Москва-река. Вероятно, она оставалась последним тихим элементом окружения. Наверняка она хранила много секретов. В частности, участь тех, кто показался главарю бандитов дуриком.
Дернув дуло автомата вверх, человек выстрелил ему в живот из собственного пистолета, затем оттолкнул от себя и послал по пуле в каждого из бандитов. Никто не успел и слова произнести, как все было кончено. Для них все случилось слишком быстро, хотя человек считал, что сработал медленно как никогда. Все равно в последние дни он хронически опаздывал повсюду.
– Пастух… – проговорил он, проходя через мост. – Зачем все это было? Зачем…

3

Полигон «Буревестник», место засекречено 
27 июня 1997 г. 
10:48 

Глядя, как его подопечные преодолевают полосу препятствий, полковник Рябов испытывал ни с чем не сравнимое удовлетворение. Это можно было бы почти назвать радостью, только это слово казалось ему слишком громким. За прошедшие месяцы его команда научилась многому, полностью оправдав ожидания как самого Рябова, так и немногочисленного персонала полигона «Буревестник», успешно существовавшего на правах гражданского исследовательского центра.
Одним только Виктором Корнеевым набор не ограничился – все остальные «подопытные» оказались из части Васильченко. Все, кроме одного, но на Рустама больших надежд Рябов не возлагал. Может, схема работы с неизвестным координатором себя оправдает на одной из будущих операций, а может – нет. Со временем все будет ясно.
За месяцы работы на «Буревестнике» Рябов все меньше оставался инструктором и все больше превращался в Пастуха – духовного наставника бойцов, чьей задачей было развить в людях их персональные данные в противовес прежнему армейскому давлению. Рябов уже успел подзабыть некоторые детали своего предыдущего дела, связанного с пропажей оружия, хотя общая его суть так и осталась ржаветь на задворках памяти, иногда выходя на передний план и причиняя пульсирующую в виске боль. Его раздражали воспоминания о своих неудачах. И еще больше – мысль, что рано или поздно придется к этому вопросу вернуться. Майор Дементьев, которому он передал расследование, так ничего и не раскопал с прошлой осени, а между тем оружие продолжало пропадать. Впрочем, это теперь его проблема. Возможно, подумал Рябов, однажды майор наберется смелости снова воззвать о помощи, но чем позже, тем лучше. Сейчас надо разобраться с будущим полигона и его ребят, тем более что ближайший отчет следовало сдавать уже в конце недели.
– Совун, двигай! – запыхавшись, пробормотал Ромка Савченко – низкорослый, тощий паренек, едва не подталкивая перед собой Корнеева – единственного, бегущего в полной выкладке. Ромку все называли Роса, хотя ему и больше нравилось Росомаха, но тут уж как приживется. У всей команды клички, переросшие в оперативные псевдонимы, базировались на чем-то конкретном, постоянном. Например, Салат очень любил, как ни странно, салат и старался даже армейскую перловку превратить в некоторое его визуальное подобие. Юрка Шевченко, попав на полигон, тут же воспользовался правом отращивать усы, превратившись со временем в копию своего литературного однофамильца – так и стал для всех Заповит. Лишь у Рустама клички не было, но сложно дать псевдоним человеку, который в целях чистоты эксперимента скрывается ото всех.
Виктор Корнеев был исключением. Его кличка базировалась всего-навсего на привычке бегать в тяжелом обмундировании, делающим его похожим на огромного филина. Вот только всяких Филинов в армии насчитывалось не меньше дюжины на часть. А Совунов еще не встречалось. В чем Корнеев находил комфорт таскать на себе лишние тяжести – Пастух понять не мог. Он усматривал в этом страсть к накопительству. Но на «Буревестнике» солдаты имели некоторую свободу. Каждому следовало проявить свои привычки максимально ярко.
Физических упражнений на полигоне было не так много в сравнении с буднями рядовых в части Васильченко, однако все они оказались куда более интенсивными. Возможно, Совун просто перестраховывался, стараясь стать быстрее и сильнее своих соратников. Кроме того, из всей команды лишь ему одному тяжело давалась неизвестность относительно причин своего пребывания здесь. Остальные относились к «Буревестнику» как к лагерю отдыха.
Вот и сейчас Корнеев бежал почти на автомате – в резиновом комбинезоне, скрывающем военную форму, с бронежилетом поверх, разгрузкой, полной учебных гранат, и вдобавок с маскировочной сеткой по всему телу. Он вертел головой, словно искал возможные пути срезать маршрут. Сбросил бы уже свой десантный хлам и не мучился. Интересно, в боевых условиях он так же себя поведет? Или поручит тащить груз другому? В последнее Рябову не верилось.
– Здорово, – послышался скрипучий голос. Рябов оглянулся и увидел Женьку Васильченко, чуть позади которого стоял неизвестный угрюмый сержант.
– Привет, – с удивлением сказал он, пожимая товарищу руку. – Ты как сюда попал?
– А кто меня остановит? – беспечно произнес подполковник, садясь рядом с Пастухом. – Меня же каждая собака знает. А у тебя теперь государственный объект. И ты – всего лишь генеральный директор. Будь военный – тебе бы позвонили. А так извиняй.
– Вот жук, – покачал Рябов головой со смехом. – Ну ладно. Нового что?
Васильченко сплюнул на бетон.
– Стараемся потихоньку. Жара доконала эта… Проверки постоянные заманали.
Рябов промолчал. Хорошо, что ему не приходилось больше заниматься контролем чужих баз. Неблагодарное и неблагородное дело.
– А это кто с тобой? – Пастух показал на сержанта.
– А, это свой, – махнул рукой Васильченко. – Сержант Бенедиктов.
Пастух равнодушно скользнул по Бенедиктову взглядом и больше не удостаивал его вниманием. Раз полигон официально не считался военным объектом, а Рябов был вроде как не на службе, то это еще не повод, чтобы сержант не козырнул полковнику. Пусть на «Буревестнике» это действительно не было нужно, но Бенедиктов-то об этом знать не может. Да и его начальник тоже. Напрягая память, Рябов вспомнил, что про Бенедиктова уже читал. Он проходил одним из обвиняемых в избиении солдат в части Васильченко и вышел сухим из воды.
– Как твои бойцы? – спросил Васильченко, глядя на Совуна. По всей видимости, он его не узнал.
– Нормально, – прожал плечами Пастух. – Тренируются…
– Для чего?
– Вот это государственная тайна.
– Да ладно, – хмыкнул подполковник. – Скажи уж, свои люди ведь.
– Нет. Извини.
– Ну и хрен с тобой.
– А ты чего пришел?
– Посмотреть, как тебе живется, – ответил Васильченко.
– Да хорошо все, спасибо, – сказал Рябов, неожиданно поняв, как мало тем у него осталось для разговора со старым другом после перевода на полигон. Обсудить-то было много чего, но вот манера мышления у обоих стала совсем разной. – У тебя там на дедов больше не жалуются?
– Нет, с тех пор, как ты всех терпил забрал.
– Значит, все же были издевательства? – скривился в усмешке Рябов. – Ты только что подтвердил.
– Не веди себя как мелкий.
– Мы с тобой одного возраста.
Сержант Бенедиктов продолжал смотреть на подопечных Рябова с безразличием. Было сложно понять по его виду, узнал он их или нет. Хотя какое ему дело? Скоро новый призыв, а с ним и новое мясо. Вряд ли сержант к тому времени дембельнется.
Продолжая смотреть на наматывающего круги Корнеева, Рябов только сейчас заметил, что все остальные уже сошли с дистанции и сидят на лавках под навесом, приходя в себя. И Пастух вдруг понял, почему Совун вертит головой по сторонам. Он не искал срезки. Он искал вдохновение. Новые источники мотивации, которые дали бы повод продолжать бег. Салату, Заповиту и Росе хватало бы простой команды. Совун же искал движущую силу внутри себя. Рябов наблюдал за ним почти завороженно, слушая Васильченко вполуха.
– Как там твое дело о воровстве стволов? – спросил Васильченко.
Рябов мысленно выругался.
– Оно тебе надо? – огрызнулся он.
Подполковник даже немного отодвинулся от такой реакции.
– Я просто спросил, – попытался он оправдаться.
– Я передал дело Дементьеву.
– Понял. Вопрос закрыт.
Долго Васильченко не молчал.
– Тебя тут называют все так же? Пастух?
– Да, – ответил Рябов, не глядя на товарища.
– Хреновая кликуха какая-то. Похожа на «Петух».
Рябов испытал сильное желание дать Васильченко по роже. Интересно, на чью сторону тогда станет сержант? Будет защищать своего командира или атаковавшего его старшего по званию? Интересный был бы эксперимент.
Повернувшись к Васильченко, Рябов глянул на него испытующе.
– Чего? – не понял тот.
– Давай соревнование проведем, – предложил Пастух. – Твой боец против моего.
– Испытание? Это как? Подраться, что ли?
– Можно и подраться. Или предложи свой вариант.
– Почему бы и нет, – вымолвил Васильченко. – Насилия не надо. Пусть лучше автомат соберут, на скорость. С завязанными глазами.
– Охотно. – Рябов встал. – Только мы тут боеприпасов пока не держим.
– А зачем они нужны?
– Ну, вдруг твой болван про это не знает.
Стоящий смирно Бенедиктов даже не моргнул.
– Совун! – громко позвал Пастух. – Два автомата сюда и стол! Ребят тоже позови.
Всего через три минуты перед обоими офицерами стоял стол с разложенной тряпкой. Салат принес два АК-74, которые Рябов начал разбирать лично.
– Ого у тебя антиквариат, – покачал головой Васильченко. – Как же вы этим воюете?
– Мы люди мирные. Господа, прошу закрыть чем-нибудь глаза.
Для Бенедиктова нашли бандану, которую тот спокойно повязал на глаза. Корнеев попросту нацепил задом наперед свою черную маску, которую до того носил в виде шапочки.
– Три, два, один… – сказал Пастух, тут же неожиданно подошел к столу и, пользуясь тем, что участники его не видят, забрал оба пенала с принадлежностями. – Начали!
Движения у обоих были почти синхронными. Ни один из них не сделал ошибки. Но Бенедиктов все же действовал чуть быстрее. Свой автомат он собрал раньше на три секунды.
– Есть! – восхищенно проговорил Васильченко, потирая руки так, словно выиграл утомительное сражение. – Наша победа!
– Не совсем, – покачал головой Рябов. – Снимайте маски, ребята.
Он положил пеналы обратно на стол.
– Совун, почему ты на две секунды прекратил сборку? – спросил он.
– Пенала не было, – ответил Виктор. – Я потратил время, чтобы понять, что он пропал.
– Сержант Бенедиктов! Ты заметил, что пенала нет?
Солдат покачал головой.
– Никак нет, – ответил он. – Я собрал автомат из того, что осталось. Но оружие полностью готово к бою.
– Евгений, – обратился Рябов к другу. – Ты никак не прокомментируешь тот факт, что твой боец собрал автомат, не заметив, что одной детали нет?
– Да какая разница? – спросил подполковник с возмущением. – Пенал не нужен, чтобы стрелять.
– Для боя – не нужен, – кивнул Пастух. – Только речь не шла про бой. Может, твой человек собирал автомат, чтобы двигать с ним в восточные горы. Или штурмовать Техас. Долго ли его оружие прослужит без ухода, смазки, ершика с протиркой, вспомогательных инструментов? В Техасе-то мы запчастей не найдем.
– Хватит придираться уже. И масленку мы в разгрузках храним.
– А если бы не хватало затворной рамы? – продолжал Рябов. – Или, предположим, я бы пружину поменял?
– Но ты не поменял же! – взорвался Васильченко.
– Твой солдат забил болт на все это, – объяснил Пастух. – Его задачей было собрать автомат, а не конструктор. Я внимательно следил за его сборкой. Он вообще не напрягался по поводу того, что чего-то не хватает. Встретив отклонение от нормы, он просто пропустил этот шаг и двинул дальше, не глядя на логику и осмысленность своих действий. Извини, но я не могу принять победу твоего сержанта.
– Твой тоже не собрал!
– Мой заметил, что пенала нет. В этом была суть испытания. Ты же не считал, будто я всерьез стану считать лучшим солдатом того, кто вслепую проделает механические действия на мгновение раньше? Солдату дана голова, чтобы думать. Все остальное – лишь фон.
Васильченко с ненавистью взглянул на Корнеева и тут же изменился в лице. Было видно, что теперь он вспомнил рядового.
– Отойдем, – предложил он Пастуху.
Рябов повернулся к своим.
– Всем расходиться, – велел он. – Я позже подойду.
Схватив полковника за пуговицу, Васильченко отвел его в сторону.
– Давай так, генеральный директор, – процедил он. – Я догадываюсь, что тут у тебя происходит и зачем тебе солдаты с инициативой. Вы тут шпионов готовите?
– Не надо ко мне во множественном числе, Женя.
– Не надо так не надо. Я знаю, какое испытание предстоит твоим бойцам. Если не сейчас, то потом.
– О чем ты? – спросил Пастух немного жестко.
– Я про то самое, друг. Испытание допросом.
– У нас такого нет по программе, – сурово ответил Рябов. – И не факт, что будет.
– Ты знаешь, что будет. Не надо меня оскорблять. Ты и так выставил меня болваном перед своими щеглами. Делай своим испытание. Я готов выступить «следаком».
– Перестань.
– Отказываешь? – спросил Васильченко. – Ты не хочешь проверять своих передо мной? Ждешь, пока тебе сверху другого «следака» навяжут?
Рябов напряженно думал. Большого выбора не оставалось. Васильченко, чтоб ему пусто было, догадался если не обо всем, то о многом, чтобы понимать, через какие процедуры придется пройти обитателям «Буревестника».
Испытание пленом на устойчивость бойца перед лишением свободы и допросом в исполнении «следака» – специально назначенного офицера со стороны. Конечно, Рябов может отказать – но со временем бойцы все равно встретятся с этим испытанием. И неизвестно еще, кто будет его проводить. А Васильченко все равно узнает и спросит, почему друг ему отказал. И будет прав в своем видении ситуации.
– Ладно, – сказал Пастух, предчувствуя недоброе. – Говори, где и когда.

4

Московская Зона, второй день 
17 марта 2014 г. 
11:39 

Перестрелка на мосту, казалось, никак не повлияла на настроение жителей района – если они, конечно, что-то слышали. Виктор молча шел вдоль ограды, смотря на все, что могло привлечь его внимание. Было трудно сказать, что характерно для Зоны, а что нет. Вероятно, будь он сталкером, он бы смог это распознать. Сейчас же ему оставалось лишь реагировать на все, что могло вывести его из аморфного состояния, пробудить ото сна, начавшегося… когда? С убийства бандитов пять минут назад? С момента, как бригада реаниматологов вернула его к жизни на разрушенном стадионе, перед тем как погибнуть в аномалии? Со смерти Ольги? Со знакомства с командой Марка? С операции в Доме офицеров под руководством Пастуха? Или с рождения?
Виктор пытался раскрутить клубок в обратную сторону, понять, какие прихоти судьбы привели его к этому моменту, и не мог найти ответов, потому что некому было задать нужные вопросы. За его текущее положение отвечали сотни, тысячи факторов, но среди них не было ни единой неразрешенной загадки. Все было до нелепости просто. Родился, отучился, отслужил, ввязался, развязался… Не смог остановить рождение Зоны. Виктор хотел уловить эту мысль, попробовать ее на вкус, пусть даже его рот наполнился бы травящей его кровью. Но у него ничего не получалось. Эмоциональное проживание момента все никак не наступало. Он уже более-менее восстановил ясную работу рассудка, и он ему подсказывал, что в этой ясности ему истины не найти.
– Я убил шесть человек, – произнес Виктор, стараясь прочувствовать эту мысль, надеясь, что где-то внутри нее запрятан психологический блок, который оградит его от похожих инцидентов. – Я убийца.
Ничего, лишь недоуменное отрицание сказанных слов, хотя Виктор не мог сказать, какая его часть убеждает его, что все в порядке. В сущности, если вспомнить всех убитых им людей, то все они, как бы смешно ни звучало, были плохими. Практически все было из самозащиты. Кроме Ольги. Хотя и в случае с ней Виктор смутно чувствовал, что от чего-то защищался. От чего-то такого, что сожрало бы его живьем, если бы она осталась жива. С другой стороны, с ее смертью грызущий его зверь лишь сменился другим, который пока недовольно урчал, копя силы, но еще не обнажил клыков.
Виктор не мог вычислить этого зверя в одиночку, рассмотреть его очертания в дебрях своего сознания. Ему нужна была помощь Пастуха – единственного, кого Виктор знал по Москве и кто при этом не имел отношения к Зоне. И это несмотря на то, что с Пастухом Виктор не связывался со времен пребывания на «Буревестнике» и не знал, жив ли он. Но ему было больше нечем заняться в этом городе.
От Лужнецкой эстакады Виктор пошел налево. Дальнейший путь к дому Пастуха лежал мимо Новодевичьего кладбища. Быстрее было бы пройти напрямую, но Виктор решил обойти – он не хотел ступать на территорию, где погребены люди куда более великие, чем он. Поэтому он сделал крюк через проезд и завернул на Малую Пироговскую.
Здесь людей было намного больше. Роскошный спальный район всего за ночь превратился в пылающие трущобы. Дома выглядели так, словно в каждом подъезде было минимум по одному газовому баллону, и все они взорвались почти одновременно. Возможно, так и было. О благосостоянии людей, живущих здесь, Виктор никогда не задумывался. Не важно, сколько недвижимость тут стоила раньше – на местных жителей не распространялись экономические веяния. Тот же Пастух, например, никогда не был состоятельным человеком ни по каким меркам, а квартиру в Москве унаследовал от матери…
– Ты сталкер? – обратился к нему грязный мальчуган лет десяти. Один глаз у него был выбит, другой косил. – Что, правда сталкеры могут вывести нас?
– Нет, я не сталкер, – ответил Виктор. – Извини.
– Пошел ты!..
Мальчишка добавил кучу обидных слов, но Виктор уже не слушал.
Улица 10-летия Октября напоминала последствия неудачной посадки НЛО. Аккурат вдоль нее виднелась длинная траншея, по обе стороны которой были свалены автомобили. На некоторых из них играли языки пламени, отдельные экземпляры сгорели дотла, при этом остов продолжал гореть. Дело было явно не в бензине. Даже запаха его не ощущалось в обилии мерзких ароматов. Из некоторых машин раздавались слабые стоны. Виктор в любом случае не мог к ним пробраться, да и не стал бы. Он не верил, что убирание соломинки с ломающейся спины способно спасти верблюда. Некоторые процессы невозможно обратить.
Ему пришлось пройти чуть дальше, затем повернуть на Кооперативную. Пастух жил здесь, на четвертом этаже одного из домов. Виктор ни разу не был в этом дворе, но знал как свои пять пальцев каждый его камень. Полковник Александр Рябов, он же Пастух, был первым человеком, на удаленном поиске которого Виктор тестировал свои навыки детектива. Тогда – ради любви к искусству, которое еще не скоро стало заработком. Он знал адрес, счета за электроэнергию и вывоз мусора, графики проведения ремонтов. Знал, но никогда не решался заглянуть в гости. До этого дня.
Виктор нашел нужный подъезд, на миг остановил взгляд на вогнутой железной двери. Вошел внутрь, чувствуя вонь горящей дверной обивки. Ноги несли его по ступенькам, по мере того как сердце начинало колотиться, и этот стук приносил долгожданное облегчение уже тем, что напоминал о жизни.
Вдавив палец в кнопку звонка, Виктор отошел в сторону и стал ждать. Всего лишь через несколько мгновений послышался хриплый голос:
– Кто? Валите, а то буду стрелять.
– Полковник, это я, – торопливо сказал Виктор, нисколько не сомневаясь в реальности услышанной угрозы. – Это Совун.
Дверь открылась сразу же, и на Виктора уставилось дуло ружья.
– Совун, – пораженно произнес тот, кто держал ружье. – Это ты?
– Здравия желаю, товарищ полковник, – сказал Виктор. – Можно мне…
Дверь открылась шире. На порог выскочил пожилой мужчина. По его исполосованной морщинами щеке катилась слеза. Постаревший за семнадцать лет, но все еще бодрый Пастух стоял перед своим бывшим подопечным, не опуская ружья, и не находил слов.
Внутри Виктора что-то потеплело, но под растаявшим слоем льда оказался мертвенно-хладный азот, от которого ему стало еще хуже. Он механически приложил руку к виску, затем, опомнившись, плавно отвел ствол ружья в сторону. Вот что, значит, увидела Ольга в свои последние мгновения. Плачущего мужчину с нацеленным оружием.
– Совун, – проговорил Пастух. – Рад, что ты жив, мальчик мой!

5

Полигон «Буревестник», место засекречено 
3 июля 1997 г. 
02:12 

Пастух примчался к пропускному пункту «Буревестника» на своем личном транспорте – старенькой «Волге», на коробке которой отсутствовала третья скорость. Такого на полигоне еще не видали за все шестнадцать месяцев его существования. И все же сегодня ночью это не было самой диковинной частью. То, что в данный момент происходило в третьем корпусе, выходило за грань добра и зла. Выходило настолько, что Рябов вскочил в два часа ночи, напялил первое, что попалось под руку – спортивный костюм, в котором совершал вечернюю пробежку, – выбежал из квартиры, завел свое авто и, наплевав на дорожные знаки, погнал на полигон, ревя двигателем на весь город на второй скорости, рискуя угробить мотор к чертям собачьим. На тот самый полигон, где обязался не появляться все выходные, что сам же добровольно и документировал.
У КПП он не останавливался. Хотя сторож и не был военным, но все же соображал быстро и поднял шлагбаум, пропуская машину начальника, которую до этого ни разу не видел. Похоже, все на полигоне ждали прибытия директора. Так что «Волга» с Пастухом пронеслась на родную территорию и остановилась у скопления людей.
Здесь на десяток человек были два «пиджака» и восемь «камуфляжей». К Рябову обратился «камуфляж».
– Здравия желаю, товарищ полковник, – козырнул неизвестный лейтенант, когда Рябов вышел на свежий воздух, в котором чувствовалось напряжение. – Ситуация не изменилась.
– Кто главный? – спросил Пастух, захлопывая дверь «Волги» с треском.
– Теперь вы, товарищ полковник.
– Тогда доложите.
Лейтенант бросил еле уловимый взгляд в сторону остальных.
– Ваши люди, как положено, проходили тест, – начал он. – В третьем корпусе полигона, временно оснащенном под симулятор колонии для военнопленных. Задача ваших людей заключалась в том, чтобы в течение двух дней выдержать все возможные методы допроса, которые применял подполковник Васильченко…
– Это мне известно, – прервал Пастух. – Что произошло?
– Мы не знаем, товарищ полковник. Примерно час назад из корпуса донеслись крики, шум борьбы и стук мебели. Охрана полигона попыталась войти в помещение, но двери наглухо забаррикадированы изнутри. С тех пор никто оттуда на связь не выходил.
– А вы люди Васильченко, я так понимаю?
– Так точно. Мы ждали за пределами территории полигона, как нам было приказано.
– Что там за хрены стоят? – Пастух мотнул головой в сторону «пиджаков».
– Адвокат подполковника Васильченко и его помощник.
– Что?! – вытаращил глаза Рябов. – Какой еще адвокат? Совсем обалдели?!
Оттолкнув лейтенанта, он быстрым шагом подошел к остальной толпе.
– Эй, вы! – рявкнул он. – Кто такие?
Человек в пиджаке прервал речь и стал перед Рябовым. Видимо, он не знал Пастуха в лицо и сейчас напустил на себя виноватый вид, словно извиняясь за то, что не распознал начальника.
– Меня зовут Дмитрий Топоногов, – сказал он. – Это мой пом…
– Да хоть Тарапунька и Штепсель! – проревел Пастух. – Мне неинтересно, как там вас зовут! Кто такие будете и какого черта делаете на моем полигоне?!
Адвокат побледнел.
– Прошу вас вспомнить, что вы тут не командуете, полковник… временно, – затараторил он. – У меня есть постановление сверху о проведении испытания на допрос, в свете которого полигон на эти субботу и воскресенье поступает под командование подполковника Васильченко. Вас тут вообще быть не должно. Сейчас подполковник должен быть в третьем корпусе, но он не выходит на связь, и мы не знаем, что произошло.
– Не знаете? – с ненавистью глянул Пастух. – Неудивительно, что вы, олени, не сумели ни с кем выйти на связь. А как вы вообще оказались здесь раньше меня? Кто вам позвонил?
«Тарапунька» замолчал. Пастух сам мог дать ответ на свой вопрос и знал, почему его не может дать адвокат. Что бы тут ни делал Васильченко, он чувствовал, что ему необходимы три вещи: гражданское прикрытие в виде адвоката, военное прикрытие в виде своих людей и отсутствие Рябова на полигоне.
– Лейтенант, – позвал Пастух. – Выведите этих людей за пределы комплекса. И сами оставайтесь снаружи. Если будет надо – я позову.
– Но постойте… – проговорил адвокат, и Пастух его прервал:
– Теперь это военный вопрос, и я беру командование в свои руки. Подчинитесь – или будете арестованы.
Лейтенант поспешно схватил адвоката прямо за воротник и потащил к выходу. Тоже характерный признак. Не любят Васильченко его люди, ох как не любят.
Подходя к третьему корпусу, Пастух наконец обнаружил персонал полигона и мысленно похвалил своих людей за расторопность. Половина служащих, разумеется, имела военное прошлое, в то время как на действительной службе состояли всего четыре человека. На непредвиденные случаи вроде этого не было никакого протокола. Но сейчас перед входом в корпус стояли два грузовика, образовывая заграждение, за которым находилось не менее восьми человек с охотничьими винтовками. Пастух сразу все понял. Оружие на полигоне держали под замком, так что в экстренной ситуации кто-то из работников рискнул и оперативно притащил охотничье снаряжение. Вероятно, охотников тут было не менее трех, судя по числу стволов. Верный поступок. Рискованный, но правильный. Вероятно, им пришлось еще и лейтенанта отгонять. Немудрено, что люди Васильченко так и не решились на штурм корпуса. Пастух почувствовал гордость.
– Приветствую, ребята, – сказал он тихо, выслушав в ответ приглушенное бормотание. – Наши на связь не выходили?
– Нет, – ответил один из охотников. – Нам тоже отвечать не хотят.
– Ну, значит, ответят мне. – Пастух хотел по привычке поправить ремень, но вспомнил, что прибыл в спортивном костюме. – Что вы предприняли?
– Ничего. Поставили баррикаду и позвонили вам. Лейтенант хотел поговорить, но мы не согласились.
– Правильно.
– Еще Рустам с винтовкой лежит в засаде на холме.
– Пусть лежит, – одобрил Пастух, подходя к дверям корпуса.
С кузова грузовика позади него зажегся прожектор, направленный на вход. Рябов постучал.
– Ребята, это я! – крикнул он. – Откройте, поговорить надо.
Он знал, что его услышали, поэтому не стал повторять свои слова, чтобы не выставить себя просителем. Это и не понадобилось. Меньше чем через минуту послышался шум отодвигаемой мебели, и кто-то щелкнул замком.
Подождав немного, Рябов положил ладонь на ручку двери и отворил ее.
– Я захожу, один, – сказал он.
Зайдя внутрь, Пастух тут же прикрыл за собой дверь. К привычным запахам корпуса добавился запах крови. Пороховых газов не чувствовалось.
Послышались шаги. Из бокового проема появился Виктор Корнеев.
На щеке виднелся свежий, жирный порез. Правый глаз был подбит, левое ухо смотрело чуть в сторону. Он хромал.
Он был в обыкновенной военной форме, в которой Пастух его ни разу на полигоне не видел. Он даже не мог сказать, имеется ли на «Буревестнике» такая форма с пустынной расцветкой. Вскоре он вспомнил, что точно такая же находилась на лейтенанте. Он что, стащил одежду с людей Васильченко и надел на себя?
– Привет, – неуверенно сказал Рябов и тут же попытался придать голосу твердость. – Что тут у вас происходит?
– Стойте на месте, – предупредил Совун.
Пастух не шевелился.
– А ну давай в комнату, поговорим, – предложил он.
– Поговорим здесь, – невозмутимо сказал Корнеев.
Разговор с самого начала заходил в тупик. Плохо.
– Доложи, как идут дела, – сказал Рябов.
– На каком основании?
– Что? – поразился полковник.
– Идет симуляция пленения и допроса, – объяснил ему Совун, словно маленькому. – Согласно приказу генерала Соколова, вас тут быть не должно. Я могу уточнить номер приказа и достать копию, если нужно.
– Не нужно. – Рябов осмотрелся. – Симуляция идет полным ходом?
– Да.
– Тогда почему ты здесь? Ты не похож на пленного.
– По окончании симуляции я напишу детальный рапорт о происходящем.
– Отвечай на вопрос, мать твою!
– Я попрошу вас не обращаться ко мне в таком тоне, – произнес Совун. – Иначе может пострадать офицер.
Пастух решил, что ослышался.
– Что ты сделал с Васильченко? – спросил он, чуть не перейдя на сипение.
– Подполковник Васильченко отрабатывает симуляцию согласно приказу. Ничто не выходит за рамки теста. Но, говоря про офицера, я имел в виду вас, полковник Рябов.
– Не понял.
– Вы влезаете не в свое дело.
Пастух сделал осторожный шаг вперед.
– Послушай-ка, – начал он, но Совун ему напомнил:
– Шаг назад, пожалуйста.
Рябов шагнул к двери и продолжил:
– Витя, ты вполне здоров? Отдаешь себе отчет в том, где ты находишься?
– Я на полигоне «Буревестник».
– Ты помнишь о том, что я твой командир?
– На время симуляции вы не мой командир. И вы не имеете полномочий отменять симуляцию досрочно.
– И когда она заканчивается?
– В шесть утра. Осталось чуть менее четырех часов. Тогда вы и получите рапорт о произошедшем. А сейчас я попрошу вас покинуть территорию симуляции.
– Все! – Пастух решительно развел руками. – Никакой симуляции нет. Я отменяю ее, и плевать, есть полномочия или нет. Снаружи ждут двадцать человек с оружием – часть наших, часть чужих. Они тебя сметут, если ты мне не расскажешь, в чем дело. Поэтому решай сам. Но лучше тебе по-хорошему рассказать мне все.
Совун подумал несколько мгновений.
– Хорошо, – сказал он. – Идите за мной.
Он повернулся и скрылся в коридоре. От неожиданности Рябов совсем потерял суть происходящего и решил просто последовать за Корнеевым.
Тот открыл одну из дверей, где Рябов едва не упал в обморок.
Он оказался в широкой комнате, которой в свое время не нашлось применения. Сейчас она больше напоминала полевой госпиталь. На ближайшем диване лежал Роса, в беспамятстве, с завязанным лбом и вывернутой ногой, словно смотревшей в сторону. В кресле по соседству валялся Салат, держась за порезанную щеку. Между пальцев сочилась яркая кровь.
На старом ковре, лицом вниз, лежали трое неизвестных Рябову человек в одном белье. У всех были связаны руки за спинами, головы надежно закрывали мешки.
– Это команда Васильченко, – сказал Совун. – Живы. Нам пришлось взять у них одежду, потому что они забрали нашу.
– Что значит забрали?
Корнеев задрал военную рубашку и показал пятно от свежего ожога на боку.
– Утюг, – сказал он. – Моя одежда им мешала.
– Погоди-ка, – затряс головой Рябов. – Они что, пытали вас?
– Да, наверное, можно и так сказать, – ответил Совун, расправляя рубашку. – Я не знаю, что входило в понятие симуляции пленения. Ни меня, ни остальных ребят об этом не спрашивали. Но приказ есть приказ. Вы его подписали, полковник, так что это мне надо спрашивать у вас, в чем состояла суть теста.
– Нет, – прошептал Пастух. – Я никогда бы не отдал вас на растерзание…
– К приказу не поступало никакого приложения, проливающего свет на эти нюансы.
– Симуляция сводилась к ограничению свободы! – крикнул Пастух. – Может, инъекция вещества, дающая вам экстаз и желание рассказать все на свете! Но не пытки и издевательства!
– Скажите это Роме, – посоветовал Корнеев, показывая на Росу. – Он полгода не сможет ходить.
– Где Васильченко?! Где он?!
– Его допрашивает Заповит.
– Что?.. Допрашивает? Насчет чего? Значит, вы завладели ситуацией?
– Да, – ответил Совун. – Трое палачей на полу должны были убедить вас в этом, полковник. Наверное, я вас переоценил.
– Не надо… – Пастух схватился за голову. – Не надо, прошу тебя… Я сам себя переоценил.
– Вы просили доложить о симуляции, вот я и докладываю. Согласно приказу, подполковник Васильченко со своими людьми должен был изображать следователя по военным вопросам. А мы – военнопленных. В приказе не было ни слова о методах, которые может применять следователь. Практика показала, что это были за методы. После того как Роме Савченко вывернули ногу, Салату порезали лицо, меня прижгли утюгом, а Заповита чуть не утопили в ледяной воде, стало очевидно, что способы воздействия на нас ничем не ограничены. Но в приказе также не было никаких ограничений относительно наших ответных действий. Мы решили, что симуляция должна быть максимально полной. Если мы пленники, то пленникам естественно желать свободы и перехватывания инициативы. Это не заняло много времени, хоть и стоило мне чуть не выбитого глаза. Палачам «следака» пришлось намного хуже. В настоящий момент мы руководим ситуацией. И будем руководить ею до шести утра, а затем напишем подробный рапорт, который передадим генералу Соколову.
– Кошмар какой-то, – только и произнес Пастух.
– Я советую вам покинуть корпус, – сказал Совун. – На этой территории вы считаетесь полноценным участником симуляции. А именно: посторонним лицом без прав и привилегий. Если вы немедленно не покинете корпус, вы будете посажены под замок.
Пастух с тревогой оглянулся. Салат с кресла смотрел на него с презрением.
Рябов совершенно не боялся за свою жизнь. Ни разу со времени рождения. И сейчас тоже. Однако тупиковых ситуаций он боялся весьма ощутимо. Особенно тех, которые приводят к чужим страданиям и гибели.
– Я понял, ребята, – тихо сказал Рябов. – Моя ошибка… Господи… Прошу, дайте мне поговорить с Васильченко.
– Почему бы и нет, – пожал плечами Корнеев. – Следуйте за мной.
Пройдя чуть дальше по коридору, он открыл низкую дверь, ведущую в кладовое помещение.
Васильченко был здесь, привязанный к стулу и бледный как смерть. На его лбу виднелся след от утюга, который коптил воздух здесь же, на грязном столе, у которого возился Заловит. Усы Шевченко торчали клочьями, словно их вырывали плоскогубцами, о чем свидетельствовала порванная в двух местах губа. На появление Пастуха он никак не отреагировал, продолжая перебирать отвертки разного размера.
– Саша! – заорал Васильченко, судорожно трясясь в охватывавших его ремнях. – Помоги мне! Они меня убьют!
– Что ты с ними делал? – спросил Рябов отстраненно. – Почему мои люди со следами пыток?
– Что?! Вытащи меня отсюда, сука! Быстро!
Совун потащил ничего не понимающего Пастуха обратно и закрыл дверь. Из кладовки послышался истеричный визг Васильченко.
– Что вы у него спрашивали? – спросил Рябов.
– Разное, – ответил Корнеев. – Мы его почти не трогали, вполне хватило психологического воздействия. Он рассказал нам всю свою биографию. Начал с даты рождения. Затем вспомнил наиболее яркие моменты детства. Вспомнил, как вы однажды вытащили его из пруда в деревне, как вдвоем учились водить трактор и как вместе обмывали первые звездочки на погонах. Затем он рассказал о своих привычках, любимом сорте пива и зарплате в разные годы жизни. После чего перешел к номерам банковских счетов, паспортным данным жены и детей. Рассказал, во сколько лет его дочь потеряла девственность, и сколько ударов ремнем он ей нанес, и какую форму имеют оставшиеся у нее шрамы…
– Хватит.
– Девственность она потеряла с ним самим, если что. В одиннадцать лет.
– Что? – задохнулся Рябов. – Человек под пытками расскажет что угодно!
– Он рассказал про избиения в своей части, про истязания новичков опытными дедами и еще много чего, о чем нам было и так известно, – продолжал Совун. – Мы ведь начали служить именно там, полковник. Если вы не забыли.
– Я помню.
– Он также рассказал про факты хищения оружия.
Настала мертвая тишина, которую не прерывали даже вопли Женьки Васильченко. Скоро Пастух понял, что тишина наступила только в его голове.
– Какие именно факты? – спросил он.
– Недокументированные, конечно, но якобы с доказательствами, которые можно обнаружить. Речь идет о пропажах единиц боевого оружия непосредственно со складов на юго-востоке страны. Вам это интересно?
Рябов смотрел на Корнеева, пытаясь понять истинную подоплеку его слов. Конечно, ему было интересно. Ему было чертовски интересно, куда же и каким образом пропадало оружие буквально из-под камер наблюдения. До того как возглавить «Буревестник», Рябов отдал под это дело семь месяцев жизни, потратив их впустую. Единственными результатами стали перенапряжение, вспышки ярости и изрядная потеря в силе духа и уверенности в себе.
Но Корнеев-то знать об этом не может.
– И куда же девается оружие? – спросил Рябов, стараясь казаться равнодушным.
– Никуда, – ответил Совун. – Оно пропадало лишь по бумагам, в действительности никуда не деваясь со складов. Это было просто прикрытие. Смысл таких действий состоял в отвлечении вас от истинной проблемы.
– Меня?
– Да, вас, как талантливого аналитика. Васильченко занимался куда более массовой авантюрой: системой массового списания оружия с дальнейшим нелегальным экспортом его в соседние страны. В основном – в места российского южного конфликта. Схема включала многоуровневый ряд задач вроде искусственного износа частей с целью их замены на действующих образцах вооружения и так далее. Но, как я сказал, утром мною будет написан детальный рапорт обо всем, что происходило.
Рябов прислонился к стенке, стараясь не упасть. Слишком много чувств обрушилось на него, сильнейшим из которых были потрясение от предательства Васильченко и исступление от осознания того, что семь месяцев в течение расследования и еще раза в полтора больше за время существования полигона его тупо водили за нос, заставив в итоге потерять здоровье и веру в себя. И при этом прямо под носом разворачивались куда более масштабные преступления, о существовании которых никто не подозревал.
– Значит, говоришь, доказательства есть? – спросил он глухо.
– Васильченко утверждает, что есть. В настоящее время документируем его показания.
– Ясно. – Рябов выпрямился. – Что ж, мое решение таково.
Корнеев смотрел на него без тени любопытства.
– Не вижу причин вмешиваться в вашу симуляцию, – сказал Пастух. – Продолжайте допрос.
– Продолжим.
Ответ прозвучал вполне нейтрально. Разумеется, Совун продолжит допрос независимо оттого, что там решит Рябов. Это Пастуху было совершенно очевидно, и он не имел причин сомневаться, что так и будет.
– Однако, – добавил Рябов. – Я предлагаю отдать раненых.
– Хорошо.
– Салат, Роса и трое людей Васильченко.
– Его люди останутся здесь.
Конечно, подумал Пастух. Его предложение было лишь проверкой, и Совун ее прошел. Он сохранит трех солдат в качестве залога, чтобы лейтенанту не вздумалось начать штурм полигона или, что еще хуже, вызвать сюда Соколова прямо сейчас.
– В шесть утра мои люди войдут сюда и переправят тебя и Заповита в укромное место, – добавил Рябов. – После чего я займусь разбирательством лично. Удачи, Совун.
– Удачи.
Выйдя из корпуса, Рябов на миг заслонился рукой от прожектора, и его тут же убрали.
– Отбой, – сказал он. – Все под контролем. Ложная тревога. Два человека – со мной в оружейку, еще один пусть ждет у моего кабинета. Остальным – взять полигон под усиленную охрану. Никому не звонить. Ни с кем не связываться. В шесть часов получите новые указания.
Приказы Пастуха не обсуждали – группа быстро рассыпалась, грузовики начали разъезжаться. Пастух посмотрел на ночное небо и пошел к подвалу главного корпуса. Начинались очень напряженные сутки, и ему следовало написать много бумаг. Достаточно много, чтобы предусмотреть все, что может выкинуть Виктор Корнеев.
Но Пастух не верил, что ему удастся обойти своего подчиненного. В конце концов, никогда не знаешь, под чьей шкурой может скрываться волк.

6

Московская Зона, второй день 
17 марта 2014 г. 
13:04 

Как и всегда, Пастух не терял времени зря.
– Ты один? – спросил он.
– Да, – кивнул Виктор.
– Тогда заходи! – Пастух втащил его внутрь квартиры и запер дверь. Затем на еще один замок. И еще. Виктор насчитал четыре замка. Тем не менее он помнил, что между его звонком в дверь и открытием двери прошло совсем немного времени. Вероятно, столько, сколько нужно, чтобы открыть один замок.
– Вы ждали гостей, – догадался Виктор, естественным для себя образом перейдя на «ты». Ранний Пастух не одобрил бы другого обращения. – Причем гостей незваных.
– Развиваем мозги, да? – Рябов задвинул две щеколды, вверху и внизу двери, после чего отложил ружье на полку. – Что еще заметил? Только на «вы» ко мне не надо. Не то время.
– Живешь один.
– Правильно.
– В последнее время не терял близких людей. – Виктор осматривал квартиру. Ничего особенного. Внезапно он понял, что эта обыденность и была нетипичной – квартира мало отличалась от его собственных берлог, которых он немало сменил в последние годы. Потому что квартира Пастуха была холостяцкой во всем. Виктор был готов поклясться, что в туалете он обнаружит поднятую крышку унитаза, возможно, прикрученную проволокой к стене, чтобы не падала.
– У меня уже очень долго нет никого близкого.
Пастух наскоро глянул за занавеску и прикрыл ее снова, застегнув на прищепки. Затем еще раз посмотрел на Виктора, уже внимательнее и спокойнее.
– Здравствуй еще раз, – сказал он. – Рассказывай. С чего решил заглянуть?
– Ну… – Виктор откашлялся.
Он не знал, с чего начать. Столько времени он ничего не соображал, но в квартире Рябова внезапно снова стал прежним Виктором Корнеевым – будто ничего особенного и не происходило. Может, на него так повлияла сама обстановка чужого жилья. Или сработала старая, впитанная через боль и стресс вера в то, что полковник Рябов обязательно решит любую проблему.
– Здесь опасно, – сказал он. – Та хрень, что творится в городе, может проникнуть в квартиру.
– Ты знаешь, что происходит?
– Да.
– Сколько времени у нас есть?
– Не знаю. – Виктор осмотрел прихожую.
– Безопасных мест нет?
– В Москве – нет.
– Тогда тут не лучше и не хуже, чем где-то еще. Проходи в комнату, сядь и успокойся. Можно не разуваться – сейчас тут спартанские условия. Иногда они полезны, знаешь ли…
Виктор прошел за хозяином в небольшую комнату, с диваном и старым телевизором. Похоже, Пастух не менял обстановку лет десять, а то и дольше.
– Сядь, – Пастух показал на диван, – и рассказывай. Спокойно и четко.
Виктор так и сделал. Просто сел и рассказал. Все, начиная со своей карьеры детектива, продолжая ЦАЯ и заканчивая Зоной в Москве. Он нарочно засек время и удивился, когда обнаружил, что ему хватило двух с четвертью минут.
Попутно он смотрел на Пастуха, пытаясь понять, насколько тот изменился за почти двадцать лет. Казалось, что не изменился вообще, если не смотреть на внешность. Да, годы взяли свое, но исключительно в физическом плане. Виктор боялся встретить упавшего духом старика, разбитого ранением, болезнью и политическими потрясениями последних лет. Но нет. Современный Александр Рябов мог служить ему примером – как, собственно, и служил долгое время. Виктор сам не мог понять, почему ни разу не заглянул к своему бывшему учителю. С другой стороны, вряд ли по лицу Пастуха можно было подумать, что он сильно скучал по тем, с кем уже не связан. Люди его категории не сентиментальны. Хотя с Васильевым он дружил. Возможно, после случая в Доме офицеров ему пришлось измениться.
– Ты имеешь отношение к этой… Зоне? – спросил Пастух.
– Нет, если опираться на факты.
– Вот и не казни себя. Эвакуация проводится?
– Была, вчера.
– Ясно, – кивнул Рябов. – То есть сегодня ее можно не ждать. Надеюсь, что успели все, кто хотел.
– Все равно надо уходить.
– В Москве теперь нельзя выжить?
– Не таким, как мы, Пастух. Мы не сталкеры. Я не могу объяснить, чем они отличаются от нас. Я больше года провел с ними. Ел, пил, воевал. Но все равно не смог их понять до конца.
– Витя, мне некуда уходить, – покачал головой Рябов. – Я благодарен тебе за визит, честное слово, ты мне рассказал много важного… Теперь я лучше понимаю, что творится за окном. Но я завязал с войнами, с защитой чужих интересов, с опытами ученых, политиков и прочих мразей, что оправляли нас убивать во имя них, умирать, а тех, кто остался жив, – пожизненно оправдываться и просить прощения. Я не уйду. Я останусь, буду оборонять свой дом. Долг мужчины сводится только к этому, и не более. Мне понадобились десятки лет, чтобы это понять.
– Пастух, тебе здесь не выжить! Надо выбираться!
– Иди. – Пастух показал на дверь. – Мне идти некуда, Витя. Я десять лет живу совсем другой жизнью. Ей-богу, мне приятно тебя видеть. Но пойми меня правильно – при виде тебя я не воспылал ностальгией по «Буревестнику».
– Я… – Виктор посмотрел на затянутое занавесками окошко и замолчал.
Все, тупик. Он сделал самую естественную вещь – пришел к человеку, который всего-навсего приветливо его встретил, не более того. В текущих условиях это был максимум, на который Виктор мог рассчитывать. Он не почувствовал никакого заряда, никакой мотивации делать что-то еще. Он не знал, что делал тут и почему вообще не отправился за пределы Москвы. В этой квартире он был таким же чужим, как и в любой другой в радиусе тысячи километров.
Рябов тем временем прислушивался к звукам на улице. Там кто-то пробежал – человека четыре или пять. Когда-то Виктор мог точно посчитать по числу шагов. Сейчас его чувства заметно притупились.
– А кого ты ждешь, Пастух? – спросил Виктор. – Что ты тут делал десять лет?
– Я местный шериф, – ответил Рябов. – Неформально, конечно. Винтовка легальная, охотничья. В Москве свои способы выживания. Если приходят малолетние бандиты, коллекторы или еще кто – я вмешиваюсь. Стрелять не приходилось – всего пару раз надо было шушеру припугнуть. Но время идет, друзья приходят и уходят, а враги накапливаются. Уличные банды знают про меня. Их останавливали мои погоны и репутация. Сейчас, когда началась эта шняга с… Зоной, расклад уже другой. Они трижды пытались взять меня за эти сутки. То ли из мести, то ли им нужен ствол.
– И ты молчал, – ошарашенно произнес Виктор. – Я помогу!
– Нет, – отрезал Рябов. – Это не имеет смысла, Витя. Сегодня их минимум пятнадцать. Завтра таким будет весь город. Нам не выстоять. Но проредить их я могу. Я устал, Витя, и хочу просто немного помочь приютившему меня городу.
– На мосту я убил шесть человек, – сказал Виктор, и сам не зная, что он хотел пояснить этими словами. Рябов, похоже, остался ими доволен.
– Значит, мне осталось на шестерых мерзавцев меньше, – сказал он. – Ты уже сделал для меня больше, чем я мог ожидать. Но ты еще молод, тебе нет и сорока. Иди своей дорогой и ищи то, что тебе подарит покой. Выпей, отоспись. И станешь новым человеком.
Виктор поднялся с дивана.
– Пятнадцать, говоришь, – произнес он. – Минус те шестеро на мосту… Давай очистим твой район, и я уйду. Договорились?
– А есть чем? – спросил Пастух.
Виктор вытащил из карманов свои два пистолета.
– Патронов хватит, – сказал он.
Рябов покачал головой, затем расплылся в улыбке.
– Чудные вещи творятся, – сказал он. – И непредсказуемые.
– А что тебе даст веру в завтрашний день, Пастух? – спросил Виктор. – И не говори, что ты решил похоронить себя тут. Я же вижу, ты что-то искал эти годы. Какой-то смысл в том, что происходит.
Рябов ничего не отвечал, но было видно, что он прекрасно понимает, о чем речь. У Виктора забрезжила надежда. По крайней мере ответ на его вопрос существует.
– «Буревестник», – ответил Пастух. – И Женька Васильченко. После них все полетело к чертям. Не было и дня, чтобы я не вспомнил, как ты спас мне жизнь в Доме офицеров. И как я себя повел в ответ.
– Порой мне кажется, что я ее не спас, – сказал Виктор. – Что-то от полковника Рябова умерло в том Доме офицеров. Но еще не поздно это исправить. Черт побери, это будет единственная вещь, которую я еще могу исправить. Пока что могу.
– Ты уже знаешь, для чего был «Буревестник»?
– Знаю, – ответил Виктор. – Вы готовили «спящих агентов». Убийц экстра-класса. Но не успели.
– Не успели, – подтвердил Рябов. – Надеюсь, ты не думал, что все эти годы где-то существовала волшебная кнопка, которая сделает из тебя героя.
– Если бы она была, я бы нашел ее и сломал.
– Вот теперь я верю, что ты усвоил все, что я хотел тебе сказать.
– Где штаб уличной банды?
Проверив винтовку, Пастух надел на себя охотничью куртку.
– Пойдем покажу, – подмигнул он.

7

Полигон «Буревестник», место засекречено  
4 июля 1997 г. 
13:24 

Толкнув дверь, полковник Рябов вошел внутрь камеры. Трое находящихся там людей тут же встали, глядя на него по-разному: Заповит с беспокойством, Салат – с угрюмой яростью, Совун – столь же бесстрастно, как и в каждый из предыдущих четырех дней заключения. Ни один не производил впечатления раскаявшегося, что, по мнению Рябова, оказалось только к лучшему.
– Объясняю, орлы, – обратился полковник. – Рапорт Корнеева был принят и подробнейшим образом рассмотрен комиссией суда чести, куда я не вошел. Мягко говоря, шума было достаточно, чтобы приговорить каждого из вас к двадцати годам строгого режима. Однако были приняты во внимание смягчающие обстоятельства: превышение стороной «следака» своих полномочий и жестокое обращение с вами вследствие выхода симуляции за грани доступного. Сложность в том, что правила симуляции нигде не были прописаны официально, поэтому ее все равно что не было. Комиссия просто вошла в ваше положение. Поэтому любое ее решение по поводу вас будет простой фикцией, которую адвокаты другой стороны сдуют, как соринку с задницы.
– А что с Васильченко? – спросил Заповит.
– С подполковником Васильченко, – поправил жестко Пастух. – Звание с него никто еще не снял. Он уже выпущен из госпиталя и поправляется дома.
– Как так, командир? – спросил Салат. Ему было трудно говорить из-за зашитой щеки, и он проглатывал некоторые согласные. – Он же хотел замучить нас до смерти.
– Я объясняю все как есть. Поверь мне, мальчик, если бы все решал я – вы бы прямо сейчас на волю вышли. Но теперь все зависит от того, какие обвинения выдвинет подполковник Васильченко, когда будет способен передвигаться самостоятельно.
– То есть ему можно мучить солдат, а нам обороняться от него – нет? – проговорит Заповит. – Как мы должны были поступить?
– Вы сами решили, как вам поступить, – ответил Пастух. – Например, вы могли выбежать из корпуса и поднять тревогу сразу после того, как скрутили людей «следака». Никто не обязывал вас отвечать им равнозначно.
Заповит только сплюнул ему под ноги.
Вздохнув, Рябов оперся спиной о холодную стену камеры.
– Ребята, – произнес он. – Поверьте, я вас очень хорошо понимаю. На Васильченко уже жаловались в его части. Я знаю, что он издевался там над вами. Доказательств у меня нет, но косвенных причин так считать хватает. Именно поэтому я вас и забрал оттуда на полигон. Да, мое согласие на симуляцию допроса с участием Васильченко – моя грубая ошибка и полный провал как инструктора. Я думал, это закалит вас, поставит наравне с элитными оперативниками. Поверьте, я не ожидал, что все зайдет так далеко с его стороны.
– А что будет с вами? – спросил Корнеев.
Рябов осекся. Он ждал сложных вопросов со стороны Совуна. Ждал и боялся их. И тем более не был готов к вопросам простым.
– Ничего хорошего, – ответил он. – Дальнейшее существование «Буревестника» под вопросом. Скоро на меня посыплются все шишки. Считаю, что я вам должен, ребята. Поэтому послужу крышей столько, сколько смогу.
– Вы по-прежнему не сказали нам, в чем назначение «Буревестника», – напомнил Совун. – Мы не знаем, к чему нас готовили. И раз уж мы в камере, то можно предполагать, что не для того, что произошло.
– Нет, – мотнул головой Рябов. – Конечно, нет. Я не уполномочен раскрывать вам все карты – особенно когда над нами стоит угроза так и не завершить ваше обучение. Но я еще не договорил. После разговора с комиссией у меня был серьезный разговор с генералом Соколовым.
Трое его подопечных замолчали, внимательно глядя на инструктора. Соколов, прямой начальник Рябова и куратор «Буревестника», был последним спасательным кругом. И раз он решил поговорить про случившееся в стороне от комиссии, то определенно имел свое мнение.
– В ходе вашей работы над Васильченко вы умудрились натолкнуться на золотую жилу, – произнес Пастух. – Нашли ниточку к давно зашедшему в тупик делу, размах которого превышает личные терки между агентами учебного полигона и посторонним офицером.
– Вы говорите о прошлогодних пропажах оружия? – спросил Совун.
Пастух в очередной раз отметил про себя проницательность Корнеева. Он открыто дал понять, что его товарищи посвящены в суть вопроса. Теперь ответ Рябова будет обращен ко всем троим, хочет он того или нет. И потенциальная амнистия – тоже.
– Именно, – подтвердил полковник. – Васильченко еще не допрашивали на этот счет. Есть вероятность, что он наглухо замкнется и начнет ссыпаться на нанесенные ему телесные увечья и физическую боль, вынудившие его оговорить себя. Да, я долгое время занимался засекреченным делом о хищении оружия со складов по всей стране. Результатов не добился. Но вы дали мне повод вернуться к этому вопросу. Дело официально не разморожено – если мы втянем в это Васильченко, он тут же уйдет в отказ, а стоит пронюхать его адвокату – и нам можно смело идти за колючую проволоку.
– Значит, мы не пойдем за проволоку? – с надеждой спросил Салат.
– Возможно, что нет.
Рябов чуть наклонился вперед, обдумывая дальнейшие слова. Его команда смотрела на инструктора с волнением, ничего не говоря.
– Мы с Соколовым нашли решение, – сказал Пастух. – Если все получится, то оба дела будут закрыты.
– Какое решение?
– Нужны доказательства причастности Васильченко к преступному заговору, о котором Совун и Заповит сами услышали от него же во время обратного допроса. Я потратил сутки на мозговой штурм и пришел к выводу, что если улики и существуют, то они находятся в старом Доме офицеров, который после объединения районов оказался за городом.
– Это как? – не понял Заповит. – В том самом Доме офицеров? Где десятки генералов ходят на рыбалку, пьют водку и трахают телок в банях?
– Не употребляй этих слов при свидетелях в погонах, – посоветовал Рябов и чуть улыбнулся. – Но в целом суть ты уловил верно. Да, в том самом Доме офицеров. Я пришел к выводу, что если Васильченко состоит в заговоре, то должны быть замешаны и остальные, кто допустил в своих частях некоторые схожие… инциденты. Тогда у них должна быть общая база. И, кстати, генералов там очень мало. В основном средний состав.
– Полковник, – произнес Совун, – вы понимаете, что намереваетесь привлечь к ответственности военную верхушку целой области?
– Четырех областей, – поправил Пастух. – От нас цепочка идет к границе. Я позже расскажу детали.
– И что конкретно вы хотите, чтобы мы сделали? – спросил Салат.
– Помогли с проникновением в Дом офицеров.
Салат заморгал. Рябов кивнул и посмотрел каждому в глаза по очереди.
– Надо накрыть это место сегодня ночью, – сказал он. – Резко. Внезапно, чтобы никто не успел сообразить, что происходит, и не попытался сжечь хотя бы одну бумажку. Конечно, крайне желательно не попасться никому на глаза, но тут уже как повезет. И затем нам надо этот Дом офицеров обыскать. Времени будет очень мало.
– Сколько человек участвуют в операции?
– В настоящее время – один. Если вы присоединитесь ко мне, то нас будет больше.
– Вы будете участвовать лично? – поднял брови Заповит.
– Я веду это дело, – ответил Пастух. – Я отвечаю за него. И из меня еще не сыплется пыль. Поэтому решение вопроса, тихое либо силовое, – тоже моя задача. Но я хочу, чтобы вы четко понимали ситуацию. Если вы поможете мне найти улики, то вернетесь обратно героями. С вас снимут все обвинения, Васильченко прижмут к ногтю, и вы до конца жизни сможете никого не бояться. Однако если что-то пойдет не так, если вы не пойдете на это дело, или пойдете и оно выйдет неудачным, или оно выйдет удачным, но мы не отыщем улики – вы вернетесь обратно в камеру, и к вашим обвинениям добавится попытка захвата Дома офицеров, где вы помешали генералам ходить на рыбалку, пить водку и трахать телок. А это, с большой вероятностью, – пожизненное. Либо вы отказываетесь, и мы полагаемся на волю Васильченко, рискуя вашей свободой на следующие десять-двадцать лет. Выводы делайте сами.
– Незавидная перспектива, – заметил Корнеев.
– Ребята, я в этом котле вместе с вами, – напомнил Пастух. – Понимаю, что вы будете должны целиком положиться на мою теорию насчет улик. Но других шансов у нас нет.
– Как мы вчетвером сможем накрыть здание с кучей народу? – спросил Заповит.
– Соколов позаботится, чтобы сегодня ночью в Доме офицеров почти не оказалось людей. Сейчас он делает нужные звонки.
– А он не может просто закрыть Дом офицеров? Скажем, на ремонт.
– Может. Но тогда улик нам точно не найти. Там все вычистят до нашего прихода.
– Да уж, – проговорил Салат.
Рябов дал им минуту на размышление. По лицу Заповита он видел, что тот согласен. Салат мучительно раздумывал. Совун, как всегда, стоял с лицом робота, будто происходящее его не касалось.
– Совсем забыл, – сказал Рябов. – Что бы ни случилось, с Ромой Савченко все будет хорошо. Он не участвовал в вашем маленьком восстании и потому безоговорочно признан комиссией потерпевшей стороной. Нога его постепенно срастается, хотя на операцию он, разумеется, не пойдет.
– Я согласен с вашим предложением, – произнес Совун.
– И я, – добавил Салат.
Заповит молча кивнул.
– Ясно, – вымолвил Рябов, ощутив неожиданную, сильную тяжесть. Он не был уверен, что к ребятам вообще стоило приходить с подобным предложением. – Понимаю, что вы чувствуете. Если бы вы позволили себя изувечить, как это сделал Роса, то сейчас бы лежали в больничке, свободные от разбирательств. Но вы оказали сопротивление, и система хочет вас раздавить, атакуя с разных сторон. Это жестоко. Таков наш мир.
– Наше согласие не имеет ничего общего с попытками противостоять системе, – вымолвил Совун. – Мы просто хотим прервать нелегальную утечку вооружения из страны.
– Ладно, – ответил Рябов, стараясь не выдать дрожь в руках. – В таком случае вы больше не под замком. Отдыхайте до восьми вечера и не покидайте территорию полигона.
– Да разве мы можем? – бросил Салат, протискиваясь в проход мимо полковника. – Это ведь теперь единственное место, где систему представляете вы.
Трое товарищей зашагали по каменным ступенькам, выбираясь на свежий воздух. Полковник Рябов посмотрел на опустевшие койки и тяжело присел на одну из них. Его взгляд бесцельно блуждал по полу, ни за что не цепляясь. Ему хотелось запереться здесь, словно искупая вину перед своими подопечными. Но на эмоции не было времени.
До восьми вечера оставалось около пяти часов.

* * *

В военной структуре полковник Рябов давно понял одно противоречие: сноровка и интеллект офицера проявляются не в условиях идеальной отлаженности всего управленческого механизма, а напротив, за его пределами. Полигон «Буревестник» имел в своем распоряжении четыре открытых «уазика» с отличной проходимостью, два грузовика для перевозки людей, один микроавтобус, трактор и полдюжины единиц личного транспорта персонала, включая «Волгу» генерального директора. Однако сейчас ничто из этого не подходило для задачи. В старом Доме офицеров знали машину Рябова, о чем ходило немало шуточек. Государственный транспорт полигона, собранный со всех военных частей страны, также просигнализировал бы о принадлежности диверсантов к военным силам лучше всякого рупора. Что до машин служащих, то Рябов и помыслить не мог о том, чтобы ими воспользоваться, – так он попросту подставил бы своих людей ни за хрен собачий.
Поэтому к восьми часам вечера было решено остановиться на одном из «уазиков», которому спешно натянули временный тент и сняли номера. Этим и ограничились. На всякий случай с собой взяли канистру бензина, чтобы можно было сжечь машину в случае, если придется срочно рвать когти. Собственно, «уазик» со своими двумя бензобаками с разных сторон и без того отлично подходит для уничтожения, но Рябов решил перестраховаться.
За рулем был Салат. Он вел машину внешне расслабленно, глядя на дорогу, освещаемую светом фар. Сидящий рядом с ним Пастух поискал луну на небе. Полная тьма, что и к лучшему. Совун и Заповит на заднем сиденье разглядывали выданные им газовые пистолеты.
– Огнестрелов вам сейчас никто не даст, – пояснил Рябов. – Сами понимаете наше положение. Кроме того, вам запрещено применять жестокость и насилие любым другим способом. От этого запрета освобожден только я.
Он похлопал по кобуре на поясе, в которой находился наградной «Макаров». Не очень хорошо брать надело ствол, который так легко идентифицировать, но это было оружие последнего шанса. Даже просто вытаскивать его, не говоря уже о том, чтобы применять по назначению, Пастух собирался только тогда, когда уже будет не важно, опознают его или нет.
– Да, чтоб вы знали, – проговорил он. – Нам будет помогать Рустам. Он заляжет на холме с биноклем и будет давать мне указания по рации, если я их запрошу.
– Пастух, – обратился к нему Совун. – Когда уже вы нам скажете честно, кто такой Рустам? Нельзя же полгода тренироваться на полигоне с неизвестно каким напарником. Кто он такой?
– Я иначе спрошу: он вообще существует? – Салат переключился на пониженную, когда машина поехала в гору. – Или это просто привидение, которое вы сочинили, чтобы нас успокоить? Типа за нами присматривает верный хранитель и все такое.
– В таком случае ты станешь свидетелем того, как я буду говорить с привидением по рации, а оно будет мне отвечать.
Через сорок минут «уазик» добрался до развилки на грунтовой дороге, и Пастух велел остановить машину.
– Отсюда пешком, – сказал он, натягивая на лицо балаклаву. – И тихо.
Группа двинулась вдоль тропы, стараясь избегать редких фонарей, находившихся в стороне у дороги. Холодные запахи леса успокаивали, воздух приносил комфорт. Пастух упрямо не обращал на это внимание.
Тихо пискнул наушник, присоединенный к рации.
– Я на месте, – сообщил Рустам. Пастух представил, как тот лежит в траве с биноклем, в тишине и безопасности. – Там что-то странное.
– Что именно? – спросил Пастух, вглядываясь вдаль.
– Прожектор на Доме офицеров словно дергается. Преломление воздуха – возможно, вследствие сильной жары.
– Жары? – переспросил Пастух.
– Вижу дым! Он усиливается.
– Огонь! – догадался командир и махнул рукой остальным, призывая бежать за собой. – Скажи мне, что там шашлык жарят!
– Нет. Горит что-то внутри.
– Пожар! – Командир перешел на спринт. – Нас опередили! Сжигают улики!
Пастух несся минуты две, едва не задохнувшись. Его группа продолжала бежать следом, не пытаясь вырваться вперед то ли из чувства уважения, то ли оттого, что им тоже было тяжело.
– Пастух, огонь усиливается, – произнес голос Рустама по рации. – Людей не вижу. Возможно, там никого нет. Мне вмешаться?
– Отставить! Мы почти дошли!
Перемахнув через поваленное дерево, Пастух выхватил «Макаров».
Дом офицеров был прямо перед ним – старое, давно требующее ремонта здание в два этажа, раскинувшееся в этом нелепом месте, словно медведь, прислонившийся отдохнуть. Сейчас из половины открытых окон валил густой дым. Первый этаж лизали языки пламени, ищущие пространство для роста.
В голове Рябова пронеслось сразу несколько вещей. Первое и самое важное: его догадка оказалась верна. Дом офицеров действительно являлся конспиративным штабом расхитителей оружейных складов. Второе: Васильченко был напрямую в этом замешан, раз его неосторожные слова, оброненные во время допроса, повлекли за собой пожар в Доме офицеров. И третье: никто не сможет связать эти факты в единую доказательную базу, если Рябов не найдет свидетельств поджога.
– Обойдите здание! – крикнул он. – Ищите любого, кто движется!
В одном из окон, еще не охваченных огнем, мелькнула вспышка. Пастух понял, что это выстрел, еще до того, как услышал звук. Он метнулся в сторону, упал в траву и пополз к крыльцу, чтобы зайти с фланга. Насколько он помнил план Дома офицеров, сбоку располагался черный выход. Преступник наверняка выйдет оттуда.
– Салат ранен! – заорал Заповит, оттаскивая товарища в противоположную сторону, в спасительную тень. Рябов резко обернулся. К нему подбирался Совун. В его глазах отражалось пламя.
Подбежав к черному ходу, Рябов почти лоб в лоб столкнулся с выбегающим оттуда бойцом – в похожей военной форме, с маской на лице. Мощным ударом тот выбил «Макаров» из рук полковника. Поджигатель был выше, тяжелее и сильнее полковника и вдобавок существенно моложе.
Сзади послышался громкий хлопок, и Пастух моментально понял, что Совун попросту выстрелил из газового пистолета в них обоих. Желание громко материться быстро сменилось пониманием сути поступка – командир был единственным фактором, сдерживающим поджигателя от возможности покинуть узкий дверной проем. Стоит ему перескочить через командира, и он попросту застрелит их всех и затем скроется бегством. Уж лучше разменять обоих ферзей и на несколько минут вывести преступника из строя – пусть даже вместе с ним из строя выйдет и сам Рябов.
Пастух тем не менее решил попробовать внести в ситуацию изменения – крепко зажмурился, перестал дышать, нырнул вниз и крепко схватил врага за ноги, стараясь удержать на месте газового облака. Однако тот оказался не так глуп – сразу же понял, что происходит, и тоже свалился вниз, удерживая командира на деревянном крыльце. В следующий момент Пастух открыл глаза и увидел перед собой дуло револьвера.
Громыхнул выстрел. Голова поджигателя дернулась вбок, из его виска вылетело что-то, напоминавшее комок грязи. Тело нападавшего упало на полковника, который тут же вывернулся, чуть не скатился по лестнице и поднялся на ноги, переводя дыхание.
Совун стоял рядом, с «Макаровым» в руках, держа его чуть вниз.
Внутри здания послышался дикий грохот – видимо, где-то взорвался газовый баллон. Пастух и Совун отошли на безопасное расстояние. Рябов смотрел на то, как сгорают все возможные материалы дела, не имея ни малейших представлений о том, что именно там могли хранить.
Рядом оказался Заповит.
– Как он? – опомнился командир. – Как Салат?
Заповит мрачно покачал головой.
– Мертв, – сказал он. – Пуля вошла в грудь.
Немного помолчав, Пастух разразился ругательствами.
Рация беспокойно зашипела.
– Вы в порядке? – спрашивал Рустам. – Дом офицеров взорвался. Все живы?
Глядя, как Совун осторожно склоняется над телом поджигателя, Пастух коснулся кнопки передачи.
– Салат погиб, – произнес он. – Возвращайся на базу.
Выключив рацию, он подошел к Корнееву.
– Все кончено, – сказал командир. – Надо уходить.
– Может, и нет, – вымолвил Совун. – Взгляните.
Перед ними лежал мертвый сержант Бенедиктов. Пастух смотрел на него, пытаясь найти этому объяснение. В его ухе все еще стоял свист от выстрела Корнеева.
– Это подчиненный Васильченко, – сказал Совун. – Прямой след к подполковнику. Все, что теперь у нас есть. Он – единственная улика. Надо добраться до Васильченко, немедленно.
– Да, – кивнул Пастух. – Слушай, я… спасибо, что помог мне.
– Нет, – Совун взял руку полковника и вложил в нее пистолет, – вам спасибо. Вы спасли мне жизнь.
– Что? – не понял командир.
Совун смотрел на него ясным взглядом, по которому ни один психолог мира не смог бы сказать, что этот человек только что убил другого – вероятно, впервые в жизни.
– Нам нельзя применять оружие, – сказал Совун. – Вам – можно. Если станет известно, что вы опоздали с операцией, позволили документам сгореть, одному из своих людей – погибнуть, а сержанту Бенедиктову – разоружить себя, то ничего хорошего не будет. Вы пойдете под трибунал, а я сяду в тюрьму на всю жизнь за несанкционированный выстрел, повлекший смерть единственного подозреваемого.
– Но…
– Все было не так. Это я сразился с Бенедиктовым, не имея огнестрела, а вы меня спасли выстрелом из своего оружия. Этот факт заставит посмотреть на все остальное под другим углом. Для всех вы станете героем. Вы получите поощрение, полковник. Завершение вопроса с хищением оружия станет венцом вашего текущего жизненного этапа.
Пастух медленно зачехлил оружие. Ствол «Макарова» был слишком горячим.
– Уходим, – сказал он. – Возвращаемся к машине и на полигон. Оставьте Салата здесь. Все равно утром тут будет половина города.

* * *

Добравшись до своего кабинета, Пастух заперся на замок и, не снимая пропахшего дымом и смертью костюма, рухнул на диван. Полежав несколько минут, он дотянулся до шкафчика, вытащил таблетку валидола и положил под язык.
Зазвонил телефон. Пастух продолжал сидеть, не обращая внимания. Телефон никак не умолкал. Спустя минуту его нервы не выдержали, он подошел к столу и снял трубку.
– Алло, – сказал он, гадая, кто мог ему звонить на работу среди ночи.
– Полковник Рябов? – возбужденно произнес чей-то голос.
– Да. Кто спрашивает?
– Это из штаба генерала Соколова. Простите, мы искали вас дома, но не нашли…
– Я был тут, – сказал Пастух, прикидывая, сколько путей отхода себе оставил генерал, который велел звонить Рябову на квартиру, прекрасно зная, что его там нет. – Что случилось?
– Подполковник Васильченко.
– А что с ним?
– Его нашли мертвым в собственном доме. Он застрелился из личного револьвера.
Рябов тупо молчал, глядя в стенку.
– Полковник? Вы меня слышите?
– Да, – произнес Пастух с трудом. – Я вас слышу.
Он положил трубку и следующий час провел, сидя на столе в гробовой тишине.

8

Московская Зона, второй день 
17 марта 2014 г. 
14:22 

На улице Виктор и Рябов остановились, глядя по сторонам. Виктор не заметил ничего нового за последние полчаса. Только признаков жизни было еще меньше.
Высоко в небе пронесся самолет, оставляя за собой слабый огненный след.
– Неужто падает? – спросил Рябов. – Господи, спаси их души…
– Над Зоной нельзя летать, – сказал Виктор. – Видать, кто-то решил попытаться. Ничего не поделаешь.
Рябов повел его по улице. Если от Виктора час назад народ шарахался не всегда, то вид двух мужчин с оружием отпугивал всех без исключения. Виктор решил, что кто не испугается – тот и есть враг.
– Хочешь экскурсию? – предложил Пастух. – Слева у нас автостоянка, полная сгоревших тачил. Ладно. Справа… э-э-э… котлован с базой местных бандосов, к которым мы и идем. А если пройти чуть вперед, можно выйти к легендарным Усачевским баням…
– Котлован? – Виктор перебрался через заграждение. – Почему они не заняли высоту? Вон я вижу стройку.
– Потому что ума нет.
– Дети?
– Нет, просто придурки. Но опасные.
Котлован представлял собой широкую яму с частично заложенным фундаментом большого дома, которому уже не суждено оказаться тут построенным. По дальнему краю гуляли фиолетовые искорки.
– Аномалия, – сказал Виктор. – Видишь, вон она. Ищи все странное.
– В теперешней Москве все странное.
Из-за бетонных блоков с торчащими металлическими штырями слышались чьи-то слабые стоны. Виктор остановил Пастуха, прошел чуть вперед, осторожно заглянул, держа пистолеты наготове.
Здесь было человек семь. Все до невообразимости грязные, перевязанные бинтами поверх тряпья. Двое возились с лежащим в луже напарником с вывернутой рукой. Остальные прислонились к камням, тупо глядя по сторонам. Все, что осталось от штаба банды, оказалось разрушено. Вероятно, у них тут было одно из убежищ, по соседству с которым столь неудачно расположилась фиолетовая аномалия. Похоже, что один из бандитов в нее попал.
– Не повезло, братва? – спросил Виктор, и все, кроме раненого, вскочили. – Тише, тише. Давайте договоримся.
– Кто такой? – рявкнул бандит. – Что тебе тут надо? Это наша земля!
Показался Пастух, сжимавший винтовку.
– Ошибся, красавец, – сказал он. – Тебе много раз намекали, что вам тут не место. Если сегодняшний день тебя не убедил, то ты безнадежен.
– Эй, это опять тот старикан. – Раненый показал на Рябова дрожащей рукой и ухмыльнулся, демонстрируя отсутствующую половину зубов. – Мочите его, братцы.
Бандиты вытащили оружие – ножи, травматы, даже один огнестрел.
Виктору стало немного легче на душе. Он давал шанс, и не один. Порою с людьми просто нельзя работать. Ну, просто совершенно невозможно.
Под это циничное открытие он и нажал на спуск, выстрелив пока что в воздух. Сейчас он давал уже шанс не бандитам – себе самому. Не сработало.
– Бей их! – заорал толстый мужик в бандане, страдающий одышкой. Это было все, что заметил Виктор, прежде чем выстрел из винтовки Пастуха снес тому голову. Виктор начал стрелять по живым мишеням – методично, почти расслабленно. Сегодня он в плане меткости был на высоте. Возможно, даже побил все собственные рекорды, которые в прошлом были весьма невыразительны. Каждый выстрел наделял Виктора чувством невыносимого облегчения, словно инъекция идеального обезболивающего без побочных эффектов. Оказывается, он совсем забыл, каково это – жить без тяжести на душе. Не визит к Пастуху в конечном свете привел его к прозрению, не дорога через агонизирующий мегаполис и не раздумья о природе вещей. А старое доброе убийство.

9

Военное кладбище, место неизвестно 
7 июля 1997 г. 
11:11 

Когда выстрелы почетного караула прозвучали трижды, полковник Рябов надел фуражку. Повернулся и, чуть не расталкивая музыкантов военного оркестра, пошел в сторону, стараясь никому не смотреть в глаза. На него никто особо внимания и не обращал. Похороны подполковника Васильченко прошли намного скоротечнее, чем его жизнь, оборвавшаяся на пятом десятке, и уж точно проще, чем расследование по поводу его участия в смутных делах. Но Рябов к ним уже не имел никакого отношения. Он шел по узкой, покрытой крупной щебенкой дороге, мимо могил – с памятниками и без, облагороженных и заброшенных – в противоположный конец кладбища.
Здесь стоял Виктор Корнеев – снова рядовой, в новой форме. Старая на него уже не налезала, поскольку за восемь месяцев на полигоне Корнеев набрал полтора десятка килограммов мускулов. Эта форма станет последним, что он заберет с собой при возвращении в прежнюю жизнь.
Увидев полковника, Корнеев выпрямился.
– Как все прошло, товарищ полковник? – спросил он.
– Как должно. – Рябов стал возле него, глядя на свежую могилу. – А здесь?
– Тихо.
– Хорошо.
С закрепленной на деревянном кресте фотографии на них смотрело лицо Салата – чуть более приветливое, чем можно было ожидать от него при жизни. Рябов опять снял фуражку и помолчал минуты полторы.
– Сержант Бенедиктов был кремирован, – сказал Корнеев. – Родственники забрали прах на родину.
– Разберутся, – проговорил Рябов. – Что ты будешь делать дальше?
– Ничего, – ответил Виктор. – После перевода обратно в свою часть дослужу, а там посмотрим.
– Это уже будет другая часть, – вымолвил полковник. – Без Васильченко – совсем другая. Надеюсь, лучше прежней.
– Я тоже надеюсь. Разрешите спросить – ему оставили звание?
– Оставили звание, награды, при похоронах оказали все почести.
– Простите, полковник, но мне не понять, – признался Корнеев. – Он же был адским человеком. Взять хотя бы его дочь…
– Его дочь была на похоронах, – сказал Рябов, продолжая смотреть на фотографию Салата. – Успокаивала плачущую мать. И у нее дрожал подбородок. Благодаря тому, что подполковнику сохранили звание, они теперь будут получать хорошую пенсию. С этим ты тоже не согласен?
– Это другое дело, – признал Корнеев. – Так хоть какая-то компенсация.
– Да, – произнес Рябов и вытер красное лицо платком. – Компенсация… Ты все верно подметил, Виктор. Прагматично. Математически. Уверенно. Тонко. Как и всегда.
– Простите, полковник. Какие ко мне претензии?
– Никаких, рядовой Корнеев. Ровным счетом никаких. Когда дембельнешься – выпей за тех, за кого захочешь. Прощай.
Рябов пошел к выходу с кладбища.
Виктор двинулся следом за ним.
– Полковник, – обратился он. – Постойте, полковник…
– Что?
– Вы что, уже уходите?
– Есть вопросы? – Рябов посмотрел Виктору в глаза и наконец-то заметил, что Корнеев тоже иногда моргает.
– Я… – Виктор запнулся.
– Расследование о хищениях оружия зашло в тупик в связи со смертью свидетеля и обвиняемого, сдано в архив, – свирепо прошипел Рябов. – Дело об истязании рядовых офицером закрыто в связи с его кончиной. Дело о дедовщине в части подполковника Васильченко закрыто ввиду его самоубийства. Полигон «Буревестник» закрыт, его персонал уволен. Рядовые Корнеев, Шевченко и Савченко реабилитированы. Черт возьми, смерть Васильченко поставила точку во всем, чем мы занимались! Ты возвращаешься, чтобы выполнить свой гражданский долг обществу. Так какого хрена у тебя ко мне вопросы, рядовой Корнеев?! А?!
– Простите, товарищ полковник, – пробормотал Виктор. – Но…
– Ты думал, мы с тобой посидим за бутылкой водки?! – проревел Рябов. – Старые добрые кореша Пастух и Совун вместе заливают по третьей, закусывают окорочком и, потирая руки, вспоминают о старых добрых деньках? О чем нам с тобой говорить, рядовой?! Мы вместе мочили вьетнамцев в джунглях? Гоняли моджахедов в горах? Обстреливали Берлин из танка? Брали Вашингтон? Прошли огонь и воду, влили в себя полпинты донорской крови из общего пакета? Так вот, ничего этого никогда не случалось, рядовой! Мы всего лишь просрали все операции и начинания, и все это по моей же вине! Все, что я могу для тебя сделать, – это в очередной раз скажу «спасибо» за тот выстрел! И я скажу, если ты того захочешь. Ты хочешь, чтобы я снова это сказал, рядовой?
– Простите. – Виктор явно призвал на помощь все силы, чтобы не потупить взор. – Вы все верно говорите. Мне не стоило начинать этот разговор… Но я все равно имею право спросить.
– О чем?
– К чему вы меня готовили эти восемь месяцев?
Полковник Рябов смотрел на растерянного Корнеева, и впервые за долгое время в его груди начало разгораться злорадное удовлетворение.
«Конечно, – подумал Пастух, – ты хочешь знать, для чего служил полигон. Хочешь знать, к чему тебя готовили. Пытаешься понять, делали ли из тебя шпиона, или смертника, или агента безопасности президента, или космического рейнджера. Или не было ли это все одной большой шуткой, распилом государственного имущества, еще одной попыткой отвлечения аналитика Рябова от реальных угроз стране. Ты умный и эрудированный человек, Виктор Корнеев, и ты придумаешь десятки, сотни причин и объяснений происходящему. Ты будешь не спать ночами, мучить себя бесцельными догадками и тщетно искать почву для своих теорий. И ты останешься вариться в этом навсегда. Потому что в армии не место таким нежным прагматикам, как ты, пытающимся впихнуть человеческую боль в рамки сухих цифр, а строгую субординацию, напротив, профильтровать через непонятные человеческие отношения и не менее абстрактную справедливость. Потому что армия противоречит нормам общественной жизни, однако эта самая общественная жизнь не сможет существовать без армии. И тебе, Виктор Корнеев, в ней не место, сколько бы ты ни наращивал защитную скорлупу. Ты не ястреб, не орел и даже не воробей. Ты всего-навсего Совун, возомнивший себя Буревестником. Крутишь головой на сто восемьдесят градусов, но никогда не сможешь поймать ничего крупнее мыши…»
– Разумеется, – согласился Рябов вслух. – Ты можешь спросить, для чего служил полигон. И я отклоняю твой запрос.
Корнеев несколько раз открыл рот, пытаясь что-то сказать. Вероятно, впервые в жизни он не нашел нужных слов. Полковник Рябов отвернулся от него и пошел, скрывая кривую ухмылку, упиваясь мелочной местью и ненавистью к себе. Впереди был новый день, и у него снова было очень, очень много работы.

10

Московская Зона, второй день 
17 марта 2014 г. 
14:39 

Семь мертвых тел лежали в грязи котлована, окруженного аномалиями. Место, прямо-таки созданное, чтобы здесь умереть.
– Ты говорил, их было девять, – сказал Виктор.
– Так и есть. – Пастух убедился, что Виктор перезарядил оружие, и начал перезаряжать свое. – Где-то еще двое.
– Может, они мертвы…
Из-за дальнего бетонного блока полетела бутылка с горящей смесью. Виктор отскочил в сторону, Пастух рванулся назад. Обоим удалось избежать пламени, начавшего пожирать трупы бандитов.
– Не подходите! – истерично закричал кто-то. – У меня пленный!
«Захватили кого-то из гражданских», – подумал Виктор. Такого он не предусмотрел. Или ему на тот момент было все равно.
– Вот суки, – сплюнул Пастух. – Вить, будь тут, я обойду.
– Их двое.
– Один.
Виктор мысленно согласился. Тот, кто бросил бутылку, вел себя точно по пунктам, наблюдаемым в случаях одиночного терроризма, когда не хватает рук и глаз, чтобы и за заложниками уследить, и от штурма отбиться. Но где тогда второй?
– Стой, – шепнул Виктор, но Пастух уже начал перемещаться вправо, пригибаясь к земле. Следовало отвлечь бандита чем-нибудь.
– Чего ты хочешь? – выкрикнул Виктор.
– Чтобы вы сдохли! – последовал ответ.
– Мы можем это обсудить, – произнес Виктор. – Зачем тебе наша смерть? Или смерть заложника? Давай ты отпустишь его. И сможешь уйти сам.
– Он убил Димона! – продолжал кричать бандит, переходя на нервный смех. – И Темке руку почти оторвал! Я его завалю!
– Хреновый из тебя террорист, – сказал Виктор, обдумывая услышанное. Заложник убил одного бандита? А тот, что с поврежденной рукой, тоже стал жертвой заложника? Как интересно получается… И этот безумный, что швыряет «коктейли Молотова», сейчас остался в одиночестве?
– Кто здесь?! – испуганно спросил бандит, реагируя на приближение Рябова. – Это ты, старый…
В щели между блоками что-то мелькнуло. Виктор тут же слегка качнул дулом пистолета и потянул спуск.
Пуля пробила голову последнего бандита.
– Есть, малыш! – прозвучал голос Пастуха. – Ты его сделал! Мы все их сделали! Иди сюда и помоги. Тут лежит какой-то.
Виктор обошел блоки и остановился, глядя на лежащего на спине человека.
– Как это… – вырвалось у него. – Ты… Ты что тут делаешь?
Перед ним лежал Борланд, держась за живот. Его глаза были открыты, он то и дело моргал, глядя вверх. На нем не было никаких признаков ранений. Сбоку лежали его рюкзак и автомат. Склонившись над Борландом, Виктор заметил несколько пуль, застрявших в пластинах бронежилета.
– Ты что тут делаешь? – повторил Виктор. – Ты как сюда попал? И что с тобой?
– Кто это? – спросил Пастух. – Твой друг?
Борланд хотел что-то сказать. Виктор наклонился ближе.
– Возьми, – еле слышно произнес Борланд. – Бери это…
В своей руке он что-то зажимал. Виктор разжал его пальцы и уставился на красно-золотистый жетон.
– База в Арханово, завтра вечером, – сказал Борланд тихо. – Не опоздай…
– Что? – спросил Виктор. – Что ты сказал?!
– Есть в Арханово частная авиационная база, – сказал Пастух. – Мало кто об этом знает. Но она есть. Принадлежит «Тектону». Видимо, твой друг хочет, чтобы ты туда пошел.
– А с ним самим что? Пастух, объясни мне, я не могу понять! Он отравился, что ли?
– Ну что ты, малыш, – произнес Рябов, внимательно оглядывая Борланда. – Неужто забыл, как это выглядит? Заброневая травма. В него стреляли, бронежилет остановил пули, но повреждения внутренних органов он все же получил. Сильная контузия, может быть, серьезная. Если в твоей жизни часто приходится получать пулю в броник, такое случается рано или поздно.
– Он будет жить?
– Я не врач. Ему бы в больничку, но где сейчас их найти?
Борланд медленно коснулся рукой оранжевого прибора на поясе. Виктор вытащил его и понял, что это рация.
– Связаться? – спросил он. – С кем?
Борланд ничего не ответил. Он начинал терять сознание.
Виктор нажал на клавишу приема.
– Алло, алло, – заговорил он. – С кем я говорю?
– Оставайтесь на месте! – послышалось ответное шипение. – Мы уже близко!
– Кто это «мы»? – спросил Виктор, отпустил кнопку и стал ждать.
– «Тектон-четыре», – последовал ответ. – Назовите себя. Вавилов с вами? Он жив?
Виктор выронил рацию в грязь.
Вдалеке послышался визг шин. Пастух перехватил винтовку, всмотрелся в даль. Затем схватил Виктора за плечо и потащил за собой.
– Пошли отсюда! – приказал он. – Твой друг вызвал помощь! За ним придут! Мы ничем тут не поможем! А нам надо сматываться!
– Куда?!
– Я – к себе домой. А тебе дорога в Арханово. Или иди куда хочешь!
– Я не могу. – Виктор еще раз бросил на Борланда беспомощный взгляд.
– Твой друг пришел сюда и чуть не умер, лишь бы принести тебе это! – Пастух показал на жетон. – Я не знаю, что это, и ты не знаешь! Но ты должен уметь принимать решения!
– Хорошо. – Виктор сжал жетон в руке, затем убрал подальше. – Я пойду.
– Иди. – Пастух повернулся и быстро побежал прочь, словно случайный знакомый, встретившийся на рынке. Глядя на него, Виктор чуть не издал неуместный саркастический смех. Пастух умел уходить без лишних слов, что двадцать лет назад, что сейчас. Интересно, как много из того, что он думает про Виктора, он на самом деле так и не высказал?
И сильно ли большая разница, в самом деле?
На дальней стороне котлована показались шестеро бойцов – все отлично оснащены, одеты в комбинезоны военных сталкеров. Виктор быстро скрылся за стеной и бесшумно пошел прочь. Пусть Борланд разыгрывает свою партию, это его право. Виктор не знал, что ему делать в Арханово и почему это так важно, и ему хотелось это выяснить. Но без головной боли. Порою нет нужды пытаться что-то расследовать, если можно просто прийти и спросить.

Часть IV

1

Киев, Соломенский район 
6 мая 2006 г. 
01:15 

Лежащий во тьме мобильник внезапно осветил роскошную комнату синеватым маревом, издав еле слышное жужжание. Спящий на широкой кровати мужчина мигом открыл глаза и схватил смартфон до того, как он успел огласить дом пронзительным ревом. В свои пятьдесят с лишним лет он успел навидаться всякого на три жизни вперед и ночные звонки ненавидел до глубины души – уже частично проданной в некоторых сферах бизнеса. При виде неизвестного номера на экране смарта он затрясся. Принять звонок от незнакомца было все равно что позволить обратиться к себе бесцеремонным ударом в спину. Но любопытство все же взяло свое.
– Алло, кто это? – спросил бизнесмен, стараясь перехватить инициативу с первой секунды.
– Доброе время суток, – послышался голос неопределенного возраста. – Я имею честь говорить с Василием Сергеевичем, известным криминальным авторитетом?
– Что? А ну повтори!
– Вы Василий Сергеевич по прозвищу Банан? – проговорил голос настойчиво. – Если нет, то свяжите меня с ним, пожалуйста.
Человек, которого бесцеремонно обозвали Бананом, ничего не ответил. Он и в самом деле носил такую кличку – в далекой молодости, в тюрьме для несовершеннолетних. Но из тех, кто об этом знал, к текущему моменту в живых оставались всего человека три. Потому он решил сменить тон на чуть более миролюбивый. Хотя все трое, которые могли обратиться к нему «Банан», не поверили бы в любезность Василия Сергеевича ни на грамм, и были бы правы.
– В чем дело? – спросил Банан.
– Ладно, будем считать, что это вы и есть. – Абонент помедлил. – Видите ли, тут скользкий вопрос. Скажите, знаете ли вы человека, который называет себя Димон Керченский?
– Какой еще Димон?! – чуть не взорвался Василий Сергеевич. – Какой еще Банан?!
– Я попробую объяснить. Тут у меня рядом выеживается человек, который говорит, что он Димон Керченский, которого типа как все вокруг знают. И что за ним стоит Василий «Банан» Сергеевич, известный криминальный авторитет. Я в Киеве человек новый, не в курсе, кто и что тут решает, и ни про какого Банана не слышал, но с этим Димоном у нас наметилась некоторая… проблема. Если вы подтверждаете, что он крутой пацан, что вы за ним стоите и что с вами шутки плохи, – я с радостью опишу вам суть этой самой проблемы. Но в таком случае за ее решение я спрошу с вас. Если же мои слова – бред сумасшедшего, то вам стоит лишь сказать об этом. Я немедленно извинюсь, повешу трубку, и будем считать, что вам все приснилось. Так что вы скажете?
Банан прокашлялся, прижимая трубку к груди, чтобы не было слышно, хотя эффект оказался обратным. Он вспомнил, кто такой Димон Керченский. Малолетний щегол, сын его адвоката, увлекающийся нелегальными ночными гонками. Тупой позер и лжец, никакой властью не обладающий даже в своем универе, где не появлялся уже второй год, что не мешало ему, впрочем, успешно получать высшие баллы. Его уже приходилось отмазывать от «мусоров», и это приносило его папаше немало лишних седых волос в неполные сорок лет. Но ни разу еще Димка не осмеливался бравировать в своих тусовках знакомством с Василием Сергеевичем – при том что знакомство это ограничивалось редкими участиями Димки в фуршетах, на которых он к шефу и на десяток метров не подходил. И уж точно адвокат не имел права разглашать старую тюремную кличку своего шефа. И с какого хрена погоняло такое – Керченский? Димка всю жизнь из Киева носа не высовывал.
Как бы то ни было, теперь вопрос коснулся самого Василия Сергеевича, и его следовало решать.
– А что сделал этот ваш Димон? – спросил Банан.
– Нет, так дело не пойдет. Вы уж решите, знаете ли Димона и действительно ли готовы отвечать за него. Если вы готовы, то без труда возьмете на себя его проблему.
– И что тогда?
– Тогда я отпускаю Димона на все четыре стороны, называю вам свое имя, и мы решаем вопрос. Если нет, то лучше забудьте о Димоне прямо сейчас. Это честно.
Банан не верил в честность и ненавидел, когда его пытались подцепить этим смешным словом. Его уже начал веселить этот вызов.
– Не трогайте Димона, – сказал он, вставая и натягивая на себя халат. – Я помогу решить ваши вопросы.
– Очень хорошо.
– Как вас зовут?
– Меня зовут Алексей, – ответил голос.
– Алексей, а дальше?
– Вавилов.
– Можно не продолжать. Где вы находитесь?
– На перекрестке академиков. Заболотного и Лебедева.
– К вам сейчас подъедет мой человек. Ждите. Прежде чем неизвестный Алексей Вавилов успел хоть слово сказать, Банан прервал связь и набрал другой номер.
– Патрон, – прогремел он. – Ну-ка поднимись. Дело есть.

* * *

Спустя двадцать три минуты на пересечении улиц Академика Заболотного и Академика Лебедева остановился «Роллс-Ройс» – плавно, словно управляемая автоматикой яхта. С водительского места вылез непомерно огромный здоровяк, груда мышц с небольшим содержанием жира, не превышающим ту норму, после которой нежелательно выходить на людный пляж. Здоровяк был одет в новый костюм, немного стеснявший движения, но двигался вполне уверенно. Было видно, что он на этой службе не первый год.
Перед ним оказалось место дорожно-транспортного происшествия. Серый «Ниссан Скайлайн» впечатался в пассажирскую дверь бордовой «Хонды Сивик». Как и следовало предполагать, обе машины были оттюнингованы в соответствии со всеми нормами уличных погонялок и сверкали дебильнейшим неоном из-под днищ.
– Кто здесь Алексей Вавилов? – спросил здоровяк спокойно.
К нему шагнул крепкий парень, возрастом чуть под тридцать.
– Я, – ответил он.
Здоровяк протянул руку.
– Патрон, – представился он.
– Патрон, значит… босс? – спросил Вавилов, отвечая на рукопожатие.
– Смотря для кого, – бросил Патрон, глядя на приближающегося к нему нервного пацана, который без устали что-то тараторил в свою мобилу.
– …говорю, нарываются, – бубнил он. – Я ему предлагал по-нормальному обтереть, а он в отказы… Здорово, Патрон. Фигли ты тут? Банан где?
Патрон медленно потянулся к парню, забрал мобильник, бросил на асфальт и растоптал ногой.
– Эй, ты чего… – начал было пацан, и Патрон отвесил ему такую оплеуху, что тот улетел в кусты.
– Если ты, гнида, еще раз назовешь босса по прозвищу или вообще назовешь любым другим именем – я тебе кости вырву и вставлю обратно другим концом, – предупредил Патрон, глядя, как Димка молча выползает из кустов обратно на дорогу, пытаясь собрать куски разбитого аппарата. Зрелище было премерзкое.
Алексей Вавилов слегка присвистнул.
– Однако, – заметил он. – Если это и есть «заступиться», то я даже не знаю… Может, мы бы с ним сами все решили? Я бы обошелся с ним нежнее. Может быть.
– Что случилось? – спросил Патрон.
– Была гонка, – ответил Алексей. – На деньги. Он сам же и предложил. Сам проиграл. Сам решил отомстить, обогнав после финиша меня по обочине и разбив правый бок моей машине. Теперь заглох, психует, платить не хочет. Регистратор у меня все записал.
– Это правда? – Патрон повернулся к Димону.
Тот уже вставал на ноги, глядя с изумлением побитого щенка, но при этом лишенным намеков на всякое раскаяние.
– Это правда? – повторил Патрон.
– Да, – злобно ответил Димка.
– Тогда заплати человеку, и закроем вопрос.
Димон отскочил назад, сжался, словно гиена.
– Пускай ему страховая оплатит! – выкрикнул он.
– Да? – усмехнулся Патрон, поправляя галстук. – А кто твоя страховка, малыш?
Минуту все молчали. Наконец Димон в бешенстве вытащил кошелек из бокового кармана джинсов, извлек из него несколько крупных купюр и швырнул Алексею в лицо.
– Дима, – словно с неохотой обратился Патрон. – Не сори так деньгами. Подними и подай как положено. Не то я покажу тебе их истинную цену.
Мальчишка угрюмо повиновался. Алексей принял банкноты, пересчитал и удовлетворенно кивнул.
– Запись. – Патрон протянул к нему руку ладонью вверх.
– Что? – не понял Алексей.
– Запись с регистратора. Отдавай.
– А… – Парень оглянулся. – Дальше меня не пойдет.
– Я тебе верю. Но мне она нужна для отчетности.
Кивнув, Алексей вернулся к машине, вытащил карту памяти из камеры и отдал Патрону. Тот зачем-то завернул ее в чистый носовой платок и спрятал в карман пиджака. Димка к тому времени уже заперся в своем «Скайлайне» и, вероятно, плакался его приборной панели на свою жестокую судьбу.
– Инцидент исчерпан? – спросил Патрон.
– Полностью, – подтвердил Алексей. – Благодарю за помощь.
– Не за что. – Патрон чуть наклонился к нему. – Дам совет на прощание. Никогда больше не звони по номеру, по которому ты звонил полчаса назад.
– Я лишь воспользовался номером, который мне дал Димон, – пояснил Алексей. – Иначе…
– Это все понятно. Но ты же сам должен соображать. Не звони больше Банану.
– Не буду, – пообещал Алексей. – Я прямо боюсь представить, за что могут дать такую кличку.
Он ожидал, что Патрон побагровеет, нахмурится и покажет свою мощь во всей красе. Но вместо этого здоровяк улыбнулся, от чего на мгновение приобрел простодушный, почти детский вид.

2

Московская Зона, третий день 
18 марта 2014 г. 
18:19 

– Как вы себя чувствуете? – заботливо спросила девушка. Она была весьма миловидной, из той категории молодых женщин-врачей, что делают белый халат неотъемлемой частью своего стиля, подстраивая под него цвет волос, макияж и высоту каблуков. Борланд не любил каблуки у докторш. С другой стороны, сам факт наличия вкусов такого специфического рода уже был диагнозом. Он слишком часто в своей жизни видел врачей, чтобы разбивать их на группы, а это означало, что пора что-то менять.
– Ненавижу просыпаться в больнице, – буркнул Борланд, смотря в окно на верхушки смутно знакомых ему зданий. Больничная пижама мерзкого салатового цвета, которую на него натянули, раздражала до чертиков.
Девушка улыбнулась. Так, как улыбаются маленькому ребенку, впервые начавшему говорить.
– Почему? – спросила она чуть укоризненно.
– Потому что это унизительно.
Она изумилась до глубины души. Борланду от ее эмоций стало скучно. Он пошевелил рукой и уставился на охватывавший ее стальной браслет, от которого отходила цепь, заканчивавшаяся крюком в стальной раме, вмонтированной в стену.
– Почему унизительно? – спросила докторша.
– Если я нахожусь в больнице, значит, я недавно сделал что-то, что меня сюда привело. Допустил ошибку, которую исправляют другие. Вот что унизительно.
– Ах, вот оно что… Я могу вас утешить. Это не больница.
– Догадываюсь, – сказал Борланд, продолжая сидеть на кушетке. – Это не больница, вы не врач, а я не президент?
– Не могу прокомментировать последнее утверждение, – сказала она. – Но все же я врач. Настоящий. И пришла спросить, как вы себя чувствуете.
– Я чувствую себя хорошо.
– Вы получили сильный…
– Давай без умных слов, – прервал ее Борланд. – Что со мной?
Девушка перестала улыбаться, умудрившись при этом сохранить доброжелательный вид.
– С вами все хорошо, – сказала она. – Пули вас не задели, вы будете жить и скоро забудете про боли. Удар был такой, что у вас могло остановиться сердце.
– Это будет не в первый раз.
– Да? Мне показалось, у вас все в порядке.
– Красавица, ты делала мне вскрытие?
Поднявшись, девушка покачала головой.
– Жаль, что вы не хотите вести себя хорошо, – сказала она. – Мы все же привели вас в порядок.
– Вы привели меня в порядок, потому что я вам был нужен, – жестко сказал Борланд. – Вызвать вас по рации было влиянием момента. Видишь ли, кукла, я в Москве ищу кое-кого и пока что зашел в тупик. Я подумал, что у кого-то из «Тектона» могут быть ко мне вопросы, и я смогу на них ответить в обмен на помощь. Раз я еще жив, мои предчувствия оправдались. Так что давай перейдем сразу к делу. Вызови мне нужного человека, который заинтересован в разговоре со мной. Если что, даю прямой намек: это не ты.
С ее лица слетела краска. Она сложила руки на груди и вышла. Борланд следил за ее туфлями, гадая: споткнется врачиха о порог или нет.
Споткнулась.
Откинувшись на спинку кровати, Борланд принялся ждать.
Спустя четыре минуты в комнату вошел бесстрастный мужчина лет сорока пяти, в джинсах и свитере. В руке он нес медицинский чемоданчик.
– Добрый день, – сказал он. – Меня зовут Игорь. Я выполняю обязанности психолога компании «Тектон». Ваша просьба услышана – сейчас сюда едет человек, уполномоченный поговорить с вами. Подождите буквально двадцать минут. Пока что мне нужно проверить ваше состояние и решить, можете ли вы отвечать на вопросы после такой контузии, и, кроме того, выяснить, насколько вы для нас ценны. Согласитесь, нам нужно это знать.
– Наконец-то вежливый человек. – Борланд сел на кровати. – Что от меня требуется, кроме как предоставить свои органы для исследований?
– Органы не требуются. Достаточно вашего пальца.
Игорь нацепил Борланду на указательный палец левой руки небольшой прибор, похожий на измеритель пульса, но немного больше размером.
– Для начала небольшой проверочный тест, – сказал он. – Ваше имя?
– Это такой детектор лжи? Даже без укольчика?
– Пожалуйста, просто сообщите имя.
– Алексей Вавилов.
– Возраст?
– Тридцать пять лет было в последний раз.
– Прошу без лишних слов.
– А это не лишние слова, – сказал Борланд. – Я ведь не знаю, сколько времени тут провел. Может, вы ввели меня в искусственную кому. Согласитесь, мне нужно это знать.
– Вы провели здесь сутки.
– Сутки, – повторил Борланд и заметно заволновался. – Который час?
Он посмотрел за окно. Судя по небу, дело шло к сумеркам.
– Почему я здесь провел столько времени? Ведь я не был сильно ранен.
– У вас было сильное истощение, – ответил Игорь. – Судя по состоянию, вы не спали двое или трое суток. Еще выглядели так, словно все это время таскали на себе тяжести.
– Блин… – Борланд потер лоб свободной рукой. – Я опаздываю.
Игоря, похоже, это не впечатлило.
– Тридцать пять лет, понятно, – сказал он. – Где вы родились?
– В роддоме.
Игорь спокойно смотрел на прибор. Похоже, его действительно интересовали значения двух стрелок. Или же он умело притворялся.
– Ты привык, что о тебя вытирают ноги, – заметил Борланд. – Наверняка тебя не так мурыжили, чтобы ты забыл про амбиции, но инициативу у тебя точно подавили. Скажи, в частные военные компании сейчас кого берут? Я бы вам подошел? Или слишком непредсказуем? Может, ростом не вышел?
Игорь помолчал, лишь взглянул на часы на запястье. Борланд тоже посмотрел на них.
– Уже вечер, – сказал он. – Давайте побыстрее, меня ждут дела.
– Будьте реалистом, пожалуйста, – попросил психолог.
– Это в каком смысле? Принять за факт то допущение, что я отсюда не выйду? Так это еще бабка надвое сказала.
– Не нужно хамить, если вас сдерживает цепь.
– То есть ты считаешь, что без цепи я стал бы тебя терпеть? Давай проверим.
– Еще пару вопросов. Когда вы попали в Старую Зону?
– А это еще зачем? Игорь, кому какое дело, когда я туда попал?
– Мы дополняем наше досье на вас. Расскажите, когда вы оказались в Зоне впервые. И как. После этого я уйду.
– Эта сделка мне нравится, – кивнул Борланд. – Но романтики тут нет. Я попал в Зону так же, как и все остальные. По воле случая.
– Многие сталкеры считают, что сами выбрали эту дорогу.
– Целиком согласен, – вымолвил Борланд. – Многие в самом деле так считают.

3

Киев, Голосеевский район 
6 мая 2006 г. 
05:51 

Перед рассветом крупные города обычно спят. Если в них не ведутся боевые действия, не высаживаются зеленые человечки и не свирепствует ураган – то, как правило, шум за окнами ограничивается стандартными звуками, сливающимися в однообразную, рутинную кашу. Поливомоечная машина на базе старого «ЗИЛа» с характерным звуком двигателя, омывающая асфальт за окном. Пение птиц, собирающих неизвестно откуда взявшиеся хлебные крошки с карниза. Редкие голоса пешеходов, кутающихся в пальто.
И пистолетный выстрел, рассеявший идиллию в момент.
Как это часто случается, Алексей почувствовал выстрел за мгновение до того, как услышал. Стандартный самообман мозга, помноженный на чувство риска и эффект неожиданности. Алексей вскочил с кресла – после ночного происшествия с Димоном Керченским он все равно бы не заснул – и подбежал к окну.
Внизу, чуть ли не поперек улицы, стоял знакомый «Роллс-Ройс». Автомобиль казался до того огромным, что перекрывал полторы полосы и тротуар в придачу, уткнувшись бампером в тонкую сосну.
Алексей быстро осмотрелся. Он уже и так был одет, еще со вчерашнего вечера, – джинсы да рубашка. Накинув кофту, он схватил рюкзак и быстро сгреб туда деньги, полученные от Димона. Взгляд упал на немного тесноватые кеды, но выбирать не приходилось – он уже слышал шаги на лестнице.
Через секунду в дверь забарабанили.
– Кто там? – спросил Алексей, встав подальше.
– Открывай, я хочу помочь, – глухо ответил голос.
Поколебавшись, Алексей открыл замок. Все равно окошко для побега не подходило, а против формулировки визитера он ничего возразить не мог.
На пороге стоял Патрон. Расстегнутый воротник, уже без галстука, демонстрировал загорелую, крепкую шею.
– К тебе никто не приходил? – спросил он.
– Э… нет.
– Тогда на выход, – велел здоровяк, оглянувшись. – За тобой идут. Быстро вниз, я объясню.
Что-то в его голосе предостерегло Алексея от споров.
– У меня машина внизу… – сказал он, но Патрон его прервал:
– Забудь про тачку, она теперь меченая. Поедем на моей.
Алексей вышел за ним, закидывая рюкзак на плечо и захлопнув дверь. Сердце его сильно колотилось, но следовало либо идти с Патроном, либо отдать себя навстречу неизвестности. По крайней мере этот странный человек, присланный Бананом, не вел себя агрессивно, а если бы хотел завалить, то было бы намного проще сделать это в квартире.
Патрон пронесся вниз по ступенькам и, не сбавляя скорости, снес деревянную дверь подъезда. По ту сторону никого не было, но здоровяк уже держал в руке пистолет.
Выглянув из-за его спины, Алексей быстро, но внимательно все осмотрел, задержав взгляд на «Роллс-Ройсе». Он схватил Патрона за ворот и резко дернул на себя.
Просвистевшая над ними пуля разбила почтовый ящик. Патрон вскинул пистолет и послал три пули в нужную сторону. В следующий момент он дернулся, его лицо исказилось от приступа боли. Он перехватил пистолет другой рукой и выстрелил еще дважды. Казалось, необходимость палить с другой руки не вызывает у него никаких трудностей.
– Я за руль, – крикнул Алексей, таща Патрона к месту пассажира. Двери были открыты, из салона пахнуло дорогой кожей. Обойдя машину с задней стороны, Алексей быстро нырнул на место водителя. Если бы Патрон не подогнал кресло под себя, тут было бы крайне тесно.
На то, чтобы разобраться в нюансах управления, у Алексея Вавилова ушло две секунды. Дав задний ход и сбив урну, он вывернул руль и вписался в узкий поворот. Метров через пятьдесят он уже несся на приличной скорости, минуя лежащую на боку «Октавию», из-под капота которой шел густой дым.
В заднее стекло «Роллс-Ройса» ударила пуля. Патрон быстро обернулся, но тут же успокоился. Он хотел что-то сказать, но не стал.
– Куда едем? – спросил Алексей.
– Без понятия, – ответил Патрон, оглядывая пулевое отверстие в предплечье.
Такого Алексей не ожидал.
– Тогда объясняйся прямо здесь, – сказал он. – Что случилось?
– Димона Керченского убили.
– Что?! Когда?
– Час назад, – ответил Патрон. – Короче, смотри. Ты вляпался в серьезную разборку. И я тоже. Димка был сыном адвоката, работавшего на Банана. Но папаша оказался не так прост и работал на СБУ.
– А мне какое дело? Я не знаю, кто…
– Помолчи. Сегодня днем должны были брать Банана и его людей. Меня, ясное дело, тоже. Только адвокат в сомнения впал. Менты решили надавить на него, а тут как раз сынуля его, которого на всякий случай пасли, погонять решил. В общем, устроили ему несчастный случай сразу после вашей гонки. Но перестарались, и Димон теперь на том свете.
– Что за хрень?!
– Дай договорить, дятел! Жизнь твоя на кону! В общем, адвокат шутки юмора не оценил и выложил Банану все подчистую. Банан с кем-то из верхов в СБУ перетер, и типа как договорились о взаиморасчете. Менты жидко обосрались с сыном адвоката. Банан предложил решить вопрос, а дело против него закрывают за недостатком улик.
– И что? Все ж в выгоде должны оказаться?
– Да, кроме свидетелей – нас с тобой. Мы-то знаем, что Димон вовсе не склеил ласты в ходе ночных гонок. Что он был жив, почти здоров, но дышал сам по крайней мере. Так что, пока мы с тобой шевелимся, договор крупного киевского пахана и главного эсбэушника области под угрозой.
– И ты решил меня предупредить? – с оторопью спросил Алексей. – А как ты вообще меня нашел?!
Патрон к тому времени кое-как перетянул рану и сейчас сидел, постепенно бледнея.
– Ты же сам карту с видео дал, – ответил он. – Я быстро отмотал запись до того места, как ты выезжаешь от дома.
– А квартира?
– Слушай, я устал, – вымолвил Патрон. – Давай так. Ты и я теперь в одной банке. На нас охотятся. Ты не виноват, но попробуй догнать, что и я тоже. Против нас то ли «мусора», то ли отморозки. Но хорошо то, что дело против нас шаткое. Этот договор – полная хрень, просто болтовня, чтобы напряги на день разгрузить. Подумаешь, мужики кулаками по столу постучали… Просто сейчас некоторые всерьез будут пытаться исполнить условия этого договора насчет нас. Рано или поздно Банана все равно добьют, и тогда, быть может, от нас отвалят. Время сейчас сложное, плодить жмуров никто не хочет. Но пересидеть в тихом месте нам надо. Залечь на дно.
– Надолго?
– Я не знаю… пока рука не заживет. А где ты так водить научился?
– Мне теперь назвать свою профессию? – усмехнулся Алексей.
– Ну, ты же имя свое Банану назвал.
– То другое. Я звонил человеку и должен был назваться.
– Не доверяешь мне, значит? – Патрон показал окровавленное плечо.
Алексей раздумывал недолго.
– Я автогонщик, – ответил он.
– О как… «Формула-1»?
– Конечно. И еще космические шаттлы.
– Ясно. – Патрон пристегнулся ремнем, насколько позволяла свободная рука. Пистолет продолжал лежать у него на коленях. – И как тебе машинка наша?
– Отстой, – признался Алексей, крутя руль. – Коробка-автомат плюс задний привод – это для тонких ценителей. Я для этого слишком груб и неотесан.
– Но зато он бронирован, что нам сегодня сильно помогло.
– Стреляли в тебя. Не в меня.
– Ох и глупый ты, – покачал Патрон головой, хотя в его интонации проскальзывало уважение. – Но это проходит. Ты думаешь быстро, это даст нам шансы.
– Нам? Нет никаких «нам», Патрон. Я отвезу тебя до врача, и на этом мы разойдемся.
– Может быть. А ты молодец, я тебе скажу. Не паниковал, не выступал. Спокойно, молча все делал, что надо. Может, в органах служил особых?
– Нет, – ответил Вавилов. – Ни разу не мечтал об этом. Просто просчитал ситуацию. Да, звучит нескромно, но я не считаю, что это о чем-то говорит. Я просто делал то, что мог.
– Ну, человек может многое, когда рядом что-то стреляет. Впадает в ступор, например.
– Бывает. Но такие случаи я оставил на тренировочной площадке по картингу в пятнадцать лет. Еще вопросы?
– Есть один. Тогда, на выходе из подъезда, ты оттолкнул меня от пули. Как ты догадался, что справа будет стрелок?
– По характеру повреждений твоего танка. Стоял немного по диагонали, задний бампер смят. Чуть дальше – следы от шин на асфальте, который недавно помыли. В тебя въехали на большой скорости, после чего водитель вошел в занос, но не сумел из него выйти на мокрой дороге. Он должен был перевернуться на обочине своей полосы. Учитывая, что он тебя преследовал и был вооружен, ему следовало воспользоваться своей машиной как заграждением. Поэтому я сразу посмотрел в ту сторону.
– И увидел стрелка?
– Нет. Я просто понял, что он должен был находиться там. И что после твоего выстрела он на несколько секунд скроется, так как неожиданная атака провалилась, и врасплох нас он не застал. Это дало нам время, чтобы сесть в «Роллс-Ройс». То, что он бронирован, я не знал. Кстати, мы потеряли целую секунду из-за этой его особенности.
– Скорость важнее брони? – скептически хмыкнул Патрон.
– Не скорость. Ускорение. В любой критической ситуации тебе понадобятся две надежные вещи: ускорение и торможение. Хоть в транспорте, хоть с женщинами.
– С женщинами? В разговорах, что ли?
– Не только в разговорах.
Патрон расхохотался, и смех быстро перешел в стон.
– У тебя все еще пуля в руке, – сказал Алексей. – Скажи, куда нам ехать.
– Есть одна идея, – проговорил Патрон, оглядывая новоиспеченного товарища. – Для такого, как ты, может, и подойдет. Но там свои сложности. Слышал когда-нибудь про Зону?

4

Московская Зона, третий день 
18 марта 2014 г. 
18:28 

– Вот как, – проговорил Игорь, делая в блокноте заметки карандашом. – Значит, вы решили отвезти своего друга в Зону, когда ему угрожала опасность. Это похвально.
– Чем похвально? Тем, что он в конечном счете в Зоне и умер?
– Тем, что вы верите в некую высшую цель. Я часто опрашивал сталкеров на этот счет. Практически все считали, что пришли в Зону во имя особого блага, преследуя цель настолько возвышенную, что простой человек с улицы и близко не сможет подойти к ее общему пониманию. Это породило идею, что сталкерам доступна материя, неподвластная не-сталкерам.
– Какая хорошая теория, – съязвил Борланд. – А ты не думал, что похожими словами можно опустить все на свете? Желание любить, например. Готовность отдать жизнь за другого.
– Желание отдать жизнь – противоестественно, – поправил Игорь. – Оно происходит от слабости и страха перед будущим. Вероятно, вы имели в виду готовность не умереть, а всего лишь рискнуть жизнью в обмен на шанс сделать что-то такое, чего вы не сможете добиться другими способами. Это есть у всех сталкеров. Судя по истории вашего знакомства с Патроном, вы из числа рисковых людей. И он тоже.
– И это о чем-то говорит?
– Это многое объясняет. Например, то, что вы без особого труда согласились запереть себя в Зоне на несколько лет. Или почему захотели, чтобы «Тектон» вышел на вас в Москве, притом что, по мнению некоторых, именно «Тектон» отвечает за создание Зоны.
– Что значит «некоторых»? Разве это не вы все провернули?
– Это сделали Владимир Кунченко и Ольга Короткова. Мы были всего лишь партнерами.
– Понятно, – зевнул Борланд. – Вы вообще ни при чем. Помогали им военными мощностями, помогли майору сбежать с «Вертикали», жетончиков им насовали интересных. Кстати, хреново вы сработали там, в Орле. Из пяти людей Клинча в живых не осталось никого.
– Я не отвечаю за военные операции.
– Да у вас, ребята, по ходу никто ни за что не отвечает. Как же вы поднялись при таких-то раскладках? Можешь не отвечать. Вот что мне интересно, так это кто у вас станет отвечать за Московскую Зону. Уж не я ли?
– Конечно, не вы, – ответил Игорь. – Вы слишком неизвестная фигура, чтобы становиться козлом отпущения. И никто никого подставлять не будет. На данный момент есть множество других кандидатур. Причем добровольцев. За создание Зоны в Москве на себя взяли ответственность примерно пять-шесть радикальных экстремистских группировок России. А также страны Ближнего Востока и еще пара организаций с других континентов.
– Короче, во всем виновато народное ополчение коренных жителей Антарктики, – сказал Борланд. – Версия ничуть не хуже других. Кстати, а где ты успел допросить других сталкеров?
– Я опрашивал каждого, кого отправляли на «Вертикаль», – ответил Игорь. – У меня есть досье на всех, кто там находился.
– Основанное на том, что они пожелали о себе поведать.
– Сталкеры не придумывают о том, что побудило их отправиться в Зону. Они могут ошибаться в формулировках, переходить на эмоции, но факты всегда верны. Вы же тоже все рассказали. Тут нечего скрывать и нечего стыдиться.
– Почему мы проходим это милое собеседование только сейчас?
– Что вы имеете в виду? – спросил Игорь.
– Когда я попал на «Вертикаль», то тебя там не видел. И до этого, в Москве, тоже. Что же ты на меня так забил, добрый человек?
– Вас отослали в Орел слишком быстро, в обход процедур. По прямому указу начальника.
Борланд расхохотался. Смеялся он долго, утирая слезы. Игорь терпеливо ждал.
– Ох, мамочки, ну и насмешил же ты меня, – сказал Борланд, сотрясаясь от приступов хохота. – В обход процедур! Ха-ха! Процедуры у них там, понимаешь ли! Может, «Вертикаль» и в каких-нибудь важных бумагах значится? Налоги платите, да? Пожарную инспекцию прошли? Дни свиданий с родственниками учредили? Ассанжа на вас нету, конспираторы недобитые!
– Угомонитесь, пожалуйста.
– Да пошел ты… Ха-ха!
Игорь терпеливо ждал. Его кулаки невольно сжались, подбородок чуть дрогнул, но в целом он держал себя в руках.
Спустя минуту Борланд успокоился.
– Сколько там времени до прихода человека? – спросил он.
– Только что вошел в здание.
– Да? – Борланд вытянул шею, пробуя что-то рассмотреть внизу. – Может, просто покричать ему отсюда? О, совсем забыл спросить: где я, черт побери, нахожусь? Кукла в белом халате сказала, что это не больница.
– Это один из штабов «Тектона», – ответил Игорь.
– А поточнее? Мне не видно отсюда, цепь мешает.
– Центр Москвы. Вам разве в окошко не видно?
Борланд залез с ногами на кровать, привстал, насколько цепь позволяла. Глянул в окно еще раз.
– Деловой район, что ли? – недоверчиво спросил он. – Вы это серьезно? Я нахожусь в Сити?
– Формально – да. Но не все признают этот дом за часть Сити.
– Погоди-ка. – Борланд наморщил лоб. – Я понял, где мы. Двухтысячная?
– Да, это Башня 2000, – подтвердил Игорь.
– Однако высоко тут падать. Я всегда считал, что Башня 2000 – это избушка сторожа, охраняющего Багратиона.
– Есть такой эффект, – согласился Игорь. – Связано с тем, что остальные небоскребы намного выше. Создается оптическая иллюзия.
– Обалдеть, – покачал головой Борланд. – Теперь я вижу, что вы, ребята, серьезно устроились. Только к чему такие понты? Мало вам было недвижимости в Бутово? Или здание ЦАЯ – чем не полевой штаб?
– Здание ЦАЯ оставлено ЦАЯ.
– Так что, Центр не расформирован?
– Почему он должен быть расформирован? Центр Аномальных Явлений все еще остается нужным. Особенно сейчас, когда Зона появилась под боком. У всех сейчас море работы.
– Ты говоришь не как доктор, – заметил Борланд. – Да, да. Я знаю, что ты мне ответишь. Что ты не доктор.
Игорь печально улыбнулся.
– Никакого человека, уполномоченного поговорить со мной, нет? – спросил Борланд.
– Есть. В этом мы вас не обманываем.
– А в чем обманываете?
Игорь промолчал.
– Знаешь, ты с момента встречи отвечал на все мои вопросы, – произнес Борланд. – Четко, тихо и уверенно. Но это стало до того предсказуемо, что я почти не слушаю твоих ответов. Что я слушаю, так это твое молчание на те мои слова, на которые ты ответов не даешь.
– У нас совсем немного времени, – сказал Игорь. – Давайте лучше сменим тему. Расскажите мне, как так получилось, что вы не только доставили своего нового друга в Зону, но и сами там очутились.
– Зачем?
– Я хочу, чтобы моя коллекция досье оказалась полной.
– Это можно, – пожал плечами Борланд. – У меня подозрение, что мое досье станет последним пополнением твоей коллекции. Вот увидишь.

5

Старая Зона, место засекречено 
6 мая 2006 г. 
16:21 

– Смотри, вон едет какой-то хер! – караульный на блокпосту возбужденно указал пальцем на единственную дорогу, по которой быстро приближалось облако пыли. И было отчего возбудиться – не каждый день приходилось видеть неизвестный транспорт вблизи Зоны. Особенно если на такие случаи существовала неофициальная установка открывать огонь по усмотрению.
Стараясь казаться спокойным, сержант поднес к глазам бинокль и чуть не выронил.
– Отставить, – велел он, когда караульный почти с радостью запрыгнул за пулемет. – Подъедет ближе, посмотрим, что за бугор.
Несмотря на шуточки за спиной, сержант не считал себя глупым человеком. Он вполне серьезно относился к Зоне как угрозе нового времени, выпил не одну рюмку за упокой погибших в ней соратников, терпимо относится к идее сталкерства – и терпимость эта была тем выше, чем щедрее сталкеры платили за проход. Он точно знал расписание грузовиков, доставлявших припасы на эту огромную территорию у него за спиной, огражденную сплошным каменным забором, на котором оперативно продолжалось строительство башен. Но сейчас он остро ощущал, что ему банально не хватает соображалки, чтобы разобраться, почему в его сторону на большой скорости движется то ли «Кадиллак», то ли еще какой лимузин со статуэткой на длинном бампере. Это точно не могут быть военные, а сталкеры приходят в Зону на своих двоих – боязливо, смиренно, с робкой надеждой попасть в этот заповедник кошмаров.
Ответ напрашивался сам собой: приехал кто-то из богатеев, в чьем существовании сержант никогда не сомневался. Вот только к кому он мог ехать – непонятно. За блокпостом сразу начиналась Зона – по крайней мере согласно свежим картам. Туда не то что белым воротничкам – даже прожженным бойцам соваться не следовало.
– Надо же, «Роллс-Ройс» – заметил караульный, не отходя от пулемета. Сержант покосился на него. Тон у караульного был такой, словно он меняет по «Роллс-Ройсу» в неделю.
Через минуту лимузин остановился, прокатившись юзом последние метры, и сержант убедился, что воротнички у его пассажира были вовсе не белые. Из заднего отделения выполз огромный мужик в окровавленной рубашке, без пиджака, весьма помятый. Было ясно, что во время движения он лежал на диване. Судя по тому, как он держался за предплечье, было удивительно, что он вообще мог стоять на ногах.
С водительского места выскочил парень помоложе. Крепкий, подтянутый, но одетый как студент-переросток – простая куртка, джинсы, не по размеру маленькие кеды.
– Мужики, выручайте! – крикнул он. – Тут раненый, нужна помощь.
– Какая помощь? – спросил сержант спокойно, все еще пытаясь понять, кто перед ним.
– Нам… надо… в Зону, – сказал раненый, опираясь на плечо водителя. В его глазах виднелось что-то, что мотивировало относиться к его словам очень серьезно. – Браток, я в курсе. Мне нужно просто пройти в Зону, а там я разберусь. Скажи, что надо.
Водитель смотрел на сержанта так, словно ожидал ответов на все незаданные вопросы. Сержант мысленно выругался. Он часто видел подобную реакцию у новоприбывших, мечтавших о богатствах по ту сторону стены. Мир полнился слухами, информация о Зоне распространялась по своим каналам, и со всей страны чуть ли не каждый день стекались паломники. В туристической снаряге, с рюкзаками за спиной, со спальниками, мангалами, гитарами, губными гармошками. Чуть более вдумчивые тащили с собой костюмы – спортивные, военные, радиационной или химической защиты, один даже приперся в комбезе с защитой от СВЧ. Разумеется, ничто из этого в Зоне не спасало. Как не спасали и невнятные вопросы о том, что они могут увидеть за блокпостом. Спрашивать подобное у военного при входе на засекреченный объект – все равно что тонуть и звать акулу на помощь.
Однако все эти люди хотя бы пытались подготовиться как следует. Именно подобный подход и давал им шансы попасть в Зону и, быть может, выжить. Сержант пропускал лишь тех, по чьей подготовке видел, что люди настроены как следует. По крайней мере в его смену система работала именно так.
Но сейчас перед ним стояла очень странная парочка, словно выползшая из телевизора во время показа какого-то юморного шоу. Двое совершенно не похожих мужиков, словно из разных миров, среди которых хрен разберешь, кто есть главный. На машине за кучу денег, без стартового снаряжения. Один с ранением. Хотят в Зону.
Хоть сейчас в дурку сажай обоих и сам иди.
– Кто такие будете? – спросил сержант.
– А тебе зачем знать? – тяжело произнес раненый. – Я знаю правила. Мы платим – ты пропускаешь. Или не пропускаешь. Но тогда стреляй прямо здесь, потому что назад я не поеду.
– За вами погоня? – Сержант оглянулся на караульного. – И вы решили подставиться под пулеметы, чтобы вас прикрыли?
– Никакой погони. Но машину будут искать и найдут. Будешь стрелочником?
Сержант сплюнул.
– Знатно ты меня подставил, падла, – зловеще проговорил он. – Оставлю тут – подохнешь, а мне расхлебывать. Прогоню обратно – влезу в разборку. Оно мне надо?
– Вот ты и решай, – неожиданно вставил водитель. – Если что – с тебя спросят.
Караульный молча смотрел то на них, то на начальника.
– Зайди, – мотнул головой сержант. – Только не напачкай мне тут.
Раненый сделал два шага и неожиданно рухнул, словно мешок с песком. Водитель не сумел его удержать, но постарался хотя бы уберечь его голову от соприкосновения с бетонированным покрытием.
– И как ты собрался его в Зону переть? – с кислой миной спросил сержант.
– Никак не собирался, – ответил водитель. – Я не иду.
– То есть твой кореш сам типа там выживать собрался?
– Он сказал доставить его сюда, где он попадет в Зону. Я думал, вы ему тут поможете.
– Мы? – Сержант хохотнул. – Парниша, ты хоть знаешь, что такое Зона?
Водитель посмотрел на него с непонятным выражением. Только после этого военный понял, что выбрал не то слово – друг раненого никак не походил на «парнишу». И не потому, что был старше сержанта лет на пять-шесть минимум. И даже не потому, что выглядел маленьким только в сравнении со здоровяком. Просто в его глазах сверкал особый холодный огонь, какой бывает у людей, способных выживать в Зоне. Сержанту трудно было понять, кто стоит перед ним, но он чувствовал – если этот водитель пройдет в Зону, то, быть сможет, сумеет помочь не только себе, но и всем тем обреченным, кого военные пропускали через блокпост просто ради смеха.
– Я его не оставлю, – сказал водитель. – Он спас мне жизнь, и я ему должен. Мне нужно провести его через Зону. Пожалуйста, скажи, что для этого надо. Он знал правила, но я их не знаю.
От такого откровенного признания у караульного отпала челюсть.
– Браток, я не могу тебе помочь, – сказал сержант, приняв решение. – Но в Зоне есть те, кто может. Есть врач. Проходи, если хочешь.
– Спасибо. Я что-то должен?
– Нет. Проходи так. Первая деревянная дверь. Дальше стальная и шлагбаум.
– А как я вернусь?
– На автобус сядешь, – фыркнул караульный. – Они в Зоне часто ходят.
Он загоготал, но сержант не разделил его радости.
Водитель молча подхватил товарища и поволок к дверям.
– Машина ваша, – сказал он, стиснув зубы от напряжения. – Делайте что хотите.
И он исчез по ту сторону поста.
Некоторое время военные молчали.
– Эй, командир, – подал голос караульный. – Ты чего с него денег нормальных не взял?
– А? – спросил сержант, словно очнувшись. – Мать твою… Ну, не стал я. Не могу я с раненых, понимаешь? Заморочил он мне голову…
Караульный понимал. Несмотря на бахвальство, ему еще ни разу не приходилось стрелять в человека. И сейчас он понял, что сержанту тоже.
– Думаешь, Зона лечит? – спросил караульный.
– Все лечит, – ответил сержант, вытаскивая потрепанную мобилу, чтобы позвонить нужным людям по поводу трофейного «Роллс-Ройса». – Все. Даже пуля.

6

Московская Зона, третий день 
18 марта 2014 г. 
18:36 

– Интересная история, – сказал Игорь, продолжая делать пометки. – В общем, совпадает с тем, что мы слышали.
– Да ну? Какой смысл кому-то был вести за мной наблюдение?
– Мы вели наблюдение за всеми выдающимися сталкерами. Потому что сталкеры сами по себе – явление необычное, и тот, кто хоть как-то выделялся на их фоне, становился объектом интереса. Не всегда наблюдения – но все же интереса.
– На кой вам оно было надо? – спросил Борланд. – Опять в рекламе использовать хотели?
– Ну, так ведь вышло, – усмехнулся Игорь. – Слухами земля полнится. По-вашему, откуда брались новые люди в Зоне? Да, все туда рано или поздно приходили, как вы, но все же – почему? Зачем? Что хотели найти там? Почему ваш друг считал, что в Зоне ему стало бы лучше, чем в бегах, в каком-нибудь Закарпатье?
– И что вы там нарешали? – спросил Борланд равнодушно.
– Ключом к популярности Зоны всегда был человек, – ответил Игорь. – Абстрактный сталкер, символ всепобеждающего воина. Зона отвечала всем человеческим потребностям по пирамиде Маслоу. Выживание? Оно было возможным. Более того, сам факт выживания сталкеры всегда откровенно смаковали. Еду, воду, иногда даже воздух – все требовалось покупать. В баллонах, конечно. Уже на самом низменном уровне Зона давала катарсис, вкус к жизни. Безопасность была под вопросом, но, как и с простейшими потребностями, ее можно было получить без особых забот. Чувство нужности, принадлежности давали кланы. Сталкерское братство – не шутка, как мы сперва думали. Жажда признания проявлялась в поведении, приемлемом у коллег. Репутация в Зоне была не пустым звуком. Самореализация у сталкеров тоже на уровне – каждый раз, как артефакт добудут. Или в перестрелке победят.
– Говоришь так, словно ты там был, – заметил Борланд.
– Нет, увы. Но хочу. Может, со временем буду.
– Далеко ходить не надо. – Борланд указал за окно. – Напяливай комбез, бери болт в руку и вперед. Дуй за пониманием психологии сталкеров. Уверяю, первая же аномалия напомнит, что в учебниках не пишут о многих вещах, потому что те, кто эти вещи понял, уже на том свете.
Игорь смотрел на Борланда, о чем-то думая.
– Грустно, – сказал он. – Вы могли бы стать отличным символом сталкерства в Москве. Жаль, что вы смотрите на Зону как на впустую проведенное время.
– Здесь грустно и одиноко, путник. Я слышал много таких историй.
– Что вы имеете в виду?
– Покойный Глок делал мне то же предложение, столь же наивно полагая, что оно из разряда тех, от которых невозможно отказаться. Думал, я соглашусь нацепить на голову клоунский колпак и переквалифицируюсь в мотиваторы. Будь сталкером до конца! Помоги спасти от Зоны своих родных и близких! Вступай в…
– Я понял, – прервал его Игорь. – К сожалению, я не был знаком с Блоком. Он предвидел многое из того, что случилось здесь. Не знал, что вы с ним встречались.
– Может, потому, что свидетелем нашей встречи мог выступить только он сам, но эта тайна умерла вместе с ним в тот же вечер? – Борланд скептически хмыкнул. – Я ведь не шучу, товарищ психолог. После разговора со мной не многие выживают.
– Я как-нибудь переживу.
Борланд посмотрел на быстро умирающий день за окном. Еще минут сорок, и совсем стемнеет. Заканчивался третий день Московской Зоны, а главная задача еще не решена.
– Отвлекаясь от моего сталкерского призвания, могу сказать, что прошел долгий путь, – сказал он. – Перед попаданием в Зону я пытался помочь Патрону решить его проблему. В Зоне тоже нужно было быстро учиться… всему и заново. Даже ходить. В Зоне ты следишь за тем, как дышать, как передвигаться, по-новому смотришь на сокращение мускулов и высоту потолка, фильтруешь все поступающие в мозг данные и, наоборот, пытаешься добавить те, которые так просто не получить. Даже интуицию приходится развивать. Я работал на торговцев, на одиночек, на лидеров кланов и тех, кто пытался их сместить. Я узнал о существовании Коалиции Военных и Научных Сил. Успел поработать и на нее, и против нее. Изменило ли это имя к лучшему? Нет. Я работал на Зону за ее пределами, когда меня пытались убить по неверно истолкованному поступку. Работал на того, кто этот поступок истолковывал, и работал на того, кто воплотил любую из противоборствующих нам сил. Я сотрудничал с главой ЦАЯ, когда он искал врагов внутри собственной организации. Работал в ЦАЯ напрямую, состоя в ОРАКУЛе. Работал против ЦАЯ, уже на добровольных началах. Пробовал разобраться с теми, кто им угрожал, и с теми, кто помогал. Сел на «Вертикаль», поработал на ее местного босса, затем на того, кто хотел его падения. Выступил против «Тектона» и…
Он умолк на мгновение. Игорь с интересом слушал, не перебивая.
– Я устал, – вымолвил Борланд. – Мне понадобилось слишком много времени, чтобы понять, что я бегаю по кругу, что власть была, есть и будет лакомым куском торта, и всегда найдутся люди, которые попробуют получить власть любой ценой. Да, я понимаю, что такие вещи известны любому взрослому человеку, но сталкеры находятся вне этой схемы. В твоей пирамиде интересов есть все пункты, затрагивающие людские желания, а надо искать то, чего там нет. Сталкеры лишены жажды власти. Истинные сталкеры, а не играющие в цивилизацию правители кланов. Нам неинтересна гонка за ложные ценности.
– И тем не менее вы пришли к нам, – заметил Игорь. – Вы столько работали на тех, чьей работы не признаете, вы прожили дольше, чем большинство сталкеров. И после всего этого вы решили вызвать силы «Тектона», чтобы они забрали вас. Чего же вы хотите?
Борланд посмотрел на него, опустил взгляд, задержавшийся на блокноте.
– Я скажу, чего я хочу, – произнес он. – Записывай.
Игорь взял карандаш.
Схватившись за цепь для упора, Борланд ударил его одной ногой в колено, другой в живот, припечатав психолога к стулу. Свободной рукой он выхватил карандаш, несколько раз ударил им по руке Игоря, оставив зияющие дыры. Игорь от изумления открыл рот, Борланд схватил его за челюсть и дернул на себя. Через секунду психолог уже лежал на кровати пациента с цепью, обмотанной вокруг шеи, а окровавленный карандаш был направлен ему в ухо.
– Желаешь знать, зачем я пришел? – прошипел Борланд. – Сам сказать не хочешь? Ты разобрал мою жизнь по полочкам, выстроил четкие схемы и не можешь решить, куда в них сунуть меня? Что ты сейчас думаешь?!
Дверь в комнату распахнулась.
– Остановите его! – послышался крик, прозвучавший пронзительно на фоне тяжелого топота. – Но не бейте! Только не бейте!
Борланда оттащили от психолога двое верзил в военной форме. Игорь встал и посмотрел на сталкера оскорбленным взглядом.
– Первая эмоция, да? – Борланд злорадно сплюнул на пол. – Добро пожаловать в реальный мир.
– Достаточно, – произнес стоявший у двери Уотсон. – Выведите его.
Его команда касалась Игоря, а не Борланда. Психолога вытолкали из комнаты.
– И снимите наручники, ради бога. – Уотсон гневно махнул головой. – Тут у нас не зоопарк.
Борланд молчал, пока солдаты «Тектона» не выполнили распоряжение и не ушли.
– Вырос в начальники? – спросил он. – Не хотел задавать тебе этого вопроса при твоих ребятах.
– Они не мои ребята. – Уотсон вытер лицо платком. – Здесь сейчас не поймешь, кто чей начальник. Полный бардак творится.
– Значит, ты и есть тот человек из «Тектона», который хотел со мной поговорить.
– Да.
Уотсон поднял стул, опрокинутый при схватке, поставил на ножки. Сверху положил ноутбук.
– Тот инцидент на «Вертикали» между нами прошу считать исчерпанным, – проговорил Уотсон. – Сейчас ты мне очень, очень нужен. И я молюсь, чтобы мы нашли общий язык.
Потирая запястье, Борланд подошел к окошку и посмотрел вниз, чтобы лучше видеть город.
– Тоска, – сказал он. – Глушняк и предсказуемость. Говори, что от меня надо.

7

Старая Зона, место засекречено  
13 ноября 2006 г. 
12:54 

О том, как вести себя на охоте на человека, нигде не пишут. Даже такой избыточный вид развлечения, как кинематограф, показывает добрую половину недостатков этого занятия – стресс, уязвимость, зависимость от поведения жертвы. Особенно если жертва уже не совсем человек. У нее две руки, две ноги, и она обладает всеми признаками человека – но им не является. Уже нет.
Существо двигалось на четырех конечностях, разрыхляя коричневую почву под собой, вырывая растения с корнями. То, что должно находиться на месте лица, скрывал потрескавшийся противогаз с замутненными стеклами и куском оборванного шланга, затвердевшего и покрытого неизвестной на Большой земле плесенью. Именно из-за своей нелепости противогаз был первым, что бросалось в глаза, заставляло думать о существе как о человеке. Ни остатки военного снаряжения на его скрючившемся теле, ни разбитые ботинки, сквозь которые проглядывали почерневшие длинные когти, не производили такого впечатления.
Снорк. Никто не помнил, откуда пошло такое название, но точно не от ученых. Типично народное определение, данное монстру кем-то из сталкеров, уже покинувших мир живых. Вероятно, мутант имел официальное имя, возможно, даже проходил по засекреченным бумагам. Это не имело значения. Внутри Зоны не приживались сухие официальные протоколы и понятия. Здесь был мир практики, а не теории.
– Лёха, – проговорил лежащий рядом Патрон. – Тебе нужна кличка.
Алексей пошевелил пальцами, до этого сильно сжимавшими рукоять старого, побитого ржавчиной ножа, и велел себе расслабиться. Слова напарника ему не понравились, словно Патрон прямо сейчас намеревался прицепить к нему вечное прозвище, придуманное на основе его текущего поведения или, что еще хуже, внешнего вида. А выглядел он не лучшим образом. Кеды, в которых он пришел в Зону, за полгода разбились в хлам и держались чуть ли не на изоленте. Кроме них, из родных вещей Алексея уже ничего не осталось – его наряд представлял собой мешанину всякого тряпья, собранного по частям из разных источников. Застиранные штаны цвета «городской камуфляж» он выменял у какого-то бродяги по кличке Дудук, отдав взамен три самодельные ловушки на зайцев – притом что пока он не видел ни одного ушастого. Свитер нашел на чердаке заброшенного дома – то ли остался от местных, проживавших тут в лучшие времена, то ли это был чей-то схрон. Нож был единственным его оружием. Какую кличку можно придумать бывшему автогонщику, лежащему с ножом в засаде на дикую свинью, поймать которую мешает снорк, – Алексей понять не мог.
Сам Патрон был одет не лучше. От некогда дорогого костюма остались только штаны, висящие свободно и стянутые бечевкой у пояса. Ремень давно был приспособлен к найденной Патроном пудовой гире – старой, советских времен, с гордым числом «16» на поверхности. Постоянное движение пошло фигуре здоровяка на пользу, и сейчас верхнюю часть его тела скрывала только футболка, демонстрирующая крепкие загорелые руки. Хотя в Зоне царила вечная осень, Патрон оказался на удивление восприимчив к ультрафиолету. Лакированные ботинки давно приказали долго жить, и Патрон минимум неделю ходил вообще почти босой, с одними портянками на ногах, пока, к великой радости, не нашел на болотах кирзовые сапоги. Его не смутило, что сапоги просто стояли посреди дикой природы, погруженные в жижу, словно два ведра опят из анекдота. Не спросил он и про судьбу их владельца. Радость от находки перевесила все подозрения.
На жизнь Патрон не жаловался – нет смысла жаловаться, если совсем недавно удалось избежать смерти от пулевого ранения и потери крови, – лишь иногда с тоской укорял себя за то, что оставил пиджак на заднем сиденье «Роллс-Ройса». И это было единственное, что он упоминал, говоря о своей прошлой жизни. В Зоне весь предыдущий опыт не то что обесценивался – скорее, терял актуальность, а воспоминания о былых временах становились чем-то вроде роскоши. Как бы то ни было, Алексей и Патрон еще ни разу не поднимали вопрос о возвращении.
Хотя сейчас Алексей чувствовал, что пора признать: настали черные дни. Ни единого артефакта за две недели, и уже подошли к концу скудные запасы продовольствия, до этого собранные с таким трудом, – в основном консервы и сухое молоко. Вдобавок сильный ураган разрушил кусок скалы, грот в которой служил им убежищем, и теперь серьезно встал вопрос о том, как не помереть с голоду.
О попытке завалить дикое животное в качестве пропитания задумался Патрон, но первым вслух заговорил Алексей. Он понимал, что рано или поздно настанет момент, когда придется есть «радиоактивное мясо». Все равно с точки зрения биологии их организм не понес бы от этого особого вреда – вопрос стоял лишь об эстетике вопроса, и перешагнуть этот рубеж было непросто. Алексей лишь хотел помочь товарищу принять трудное решение.
Выследить свинью оказалось несложно, но все планы попутал снорк, охотившийся в этой же местности. В другое время Алексей попросту обошел бы снорка, но сейчас не было большого выбора. Хищника нужно было завалить. Глядя на корчившееся существо в противогазе, Алексей впервые задумался, как же он ест. Скорее всего никак. Может, его существование поддерживает неведомое излучение, а манера нападать является просто приобретенной привычкой…
– Действуем как всегда, – проговорил Алексей. – Ты оглушаешь его гирей. Если не получится с первого раза, пробуешь снова. Не получится со второго – я нападаю с ножом. Но тогда поставь его спиной ко мне.
– Будет сделано, – ответил Патрон с сипением, не сводя со снорка пристального взгляда.
– Пошел!
Патрон рванулся вперед. Раскрутив гирю над головой, он привлек внимание снорка, мигом задравшего голову. Крутанувшись вокруг своей оси, Патрон с рыком рассек воздушное пространство гирей. Снорк оказался слишком проворен – быстро наклонился, и тяжелый снаряд разминулся с его головой всего на пару сантиметров. Патрон был готов к этому. Ловя инерцию, он ударил еще раз и попал, врезав снорку по плечу. Кость руки мутанта сломалась, словно спичка. В следующий момент Патрон ногой припечатал снорка к земле и замахнулся снова.
Со своего места Алексей видел, как многострадальный ремень, не выдержав мучений, наконец лопается, и гиря улетает далеко в кусты. В этот же момент из рыжих зарослей с визгом выскочила ошарашенная свинья, которая пустилась наутек так, что чуть копыта не сверкают. Не судьба была ей стать в этот день чьим-то обедом.
Потеряв равновесие, Патрон упал на спину, и снорк тут же попытался запрыгнуть на него. Монстр завертел головой, издавая приглушенные рычащие звуки. С конца дергающегося шланга на его морде закапала бурая жидкость.
Быстро преодолев разделявшее их расстояние, Алексей прыгнул на монстра, врезая коленом по противогазу, чувствуя треск стекла, словно ощущая, как оно острыми лезвиями впивается снорку в глазницы. В падении он успел ударить мутанта ножом в шею, затем, придавливая к траве, добавил еще несколько раз в торс, еще раз и еще…
– Пусти! – послышался крик Патрона. – Я сам!
Крепкие руки оттолкнули Алексея в сторону, и на голову снорка опустилась тяжелая гиря, размозжив ее, словно яйцо. Все было кончено.
– Твою мать, – выдохнул Алексей, борясь с приступами тошноты. – Сурово было.
– Да забей, – сказал Патрон, как ни в чем не бывало оттирая гирю листьями, стараясь не запачкаться. – Не в первый раз таких мочим.
– Раньше было чисто.
– Это потому что ты сам в бою не участвовал. Спасибо, кстати, выручил.
Алексей покачал головой, всаживая нож несколько раз в землю, чтобы очистить от крови.
– Свинку спугнули, – пожаловался он. – Жрать теперь нечего.
– А ты адреналинчиком питайся. Тебе же не впервой.
– Тихо! – Алексей обернулся, вслушался в легкий свист ветра.
Патрон озабоченно огляделся.
– Что? – спросил он, понизив тон. – Опять вертолеты?
– Нет. Там еще один. Другой снорк.
– Пошли отсюда, – сказал Патрон почти шепотом. – Может, их там толпа.
– Я слышу всего одного.
– Этот тоже был один. Давай валить.
Алексей молча приготовил нож и сделал несколько шагов в сторону звука. У Патрона на лице отобразились все ругательства, которые он все же не произнес.
Аккуратно отодвинув ветку, Алексей недоуменно заморгал.
Там действительно был снорк, но он отличался от всех, виденных ранее. Противогаз был явно из той же партии, что и у остальных монстров, но в отличие от них снорк умудрился сохранить одежду. Почти хорошая военная форма, фляга для воды на боку, разгрузочный жилет… Снорк выглядел намного свежее своих собратьев, хотя двигался точно так же. Словно заприметив Алексея, он что-то фыркнул и спрятался в высокой траве.
– Патрон, сюда, – позвал Алексей. – Этот, похоже, новый.
– В смысле? – Здоровяк подошел ближе, тщетно пытаясь нацепить гирю на остаток ремня.
– Недавно в аномалию попал, наверное. Может, с восточной части Барьера. На нем еще снаряга осталась. Надо брать.
– Думаешь?
– Уверен. Надо же как-то шмотье добывать. Пошли.
– Подожди, я не готов.
– Уйдет. – Алексей перехватил нож. – Я сам.
Прежде чем Патрон успел сказать хоть слово, он ринулся за снорком, перепрыгивая через побитые мхом камни. В следующий миг в кустах завязался бой.
Снорк не успел уйти далеко, но проворности не утратил – удар ножом прошел мимо него. В следующий момент Алексей получил локтем в голову. Чуть не запаниковав, он обхватил монстра руками, повалил наземь и попытался сделать еще один замах. Затем монстр заколотил по его спине руками и ногами, сбил все дыхание и заставил выронить нож. Алексей почувствовал, как его отталкивают в сторону, и в следующий момент перед его лицом оказалось дуло пистолета с глушителем.
– Я иду, Лёха! – послышался рев Патрона. – Я сейчас…
Повернувшись, снорк с силой ударил его по ногам, и здоровяк свалился под действием собственного веса. Гиря упала в почву, пустив фонтан грязных комков.
– Лежать! – приказал человек с пистолетом, предварительно сдвинув противогаз на макушку. – Не то обоих завалю!
Алексей, до этого пытавшийся нащупать нож, медленно показал раскрытые ладони.
– Мир тебе, незнакомец, – произнес он, стараясь совладать с нервным смехом. – Пять баллов за маскировку. А чего погоны срезал?
Военный отодвинулся, переводя взгляд с Алексея на Патрона и обратно. Пистолет в его руке совсем не дрожал.
– Сталкеры, – проговорил он. – Кого бы я еще тут встретил… Встать! Руки можете опустить.
По его тону Алексей поверил, что военный имеет полное право говорить негромко и не бояться, что двое охотников за сокровищами выкинут какой-нибудь номер. С тем же успехом он мог вернуть пистолет в кобуру, застегнуть ее и надеть на себя наручники – все равно он оставался бы грозным соперником.
– Почему сразу сталкеры? – спросил Патрон. – Может, мы местные. Старожилы, типа.
– Потому что больше никем вы быть не можете, – ответил военный и стащил ненужный противогаз целиком, вешая его на пояс. Алексей увидел, что резиновая маска была искусственно состарена, словно ею долго били и возили по камням. – Древние лохмотья, отсутствие огнестрельного оружия, особые манеры двигаться, азарт и полная разруха в головах. Вы зачем на снорков охотились, придурки?
– Жрать хотим, – ответил Патрон.
Завидев, как военный в изумлении чуть склоняет голову, Алексей поспешно добавил:
– Свинтуса хотели поймать. А снорк нам мешал.
– Понятно. – Военный чуть усмехнулся. – Местную живность есть нельзя, если нет обеззараживающих таблеток и еще десятка особых лекарств. Почему нормальной еды не купите? Денег нет?
– Каких денег? – не понял Патрон. – И у кого покупать?
– В Зоне уже неделю как есть нормальный торговец. На юге. Или вы и этого не знаете?
Алексей и Патрон переглянулись.
– Нет, мы этого не знали, – признался Алексей. – Спасибо за совет. Ну, мы пойдем?
– Стойте где стоите.
Военный не нервничал, но выглядел слегка напряженным, словно обдумывал, как ему поступить.
– А по твоим манерам тоже можно кое-что сказать, – заметил Алексей. – Военный, один, без прикрытия, гуляет по Зоне, маскируясь под снорка. Кого ты этим обмануть хотел? Явно не своих – с Барьера такому бы пулю в спину сразу пустили. Монстры тоже не проникнутся. А вот сталкеров обмануть можно вполне, особенно если они в отличие от нас еще не поехали крышей и разумно остерегаются встречи с мутантами. Пистолет – крайний вариант, глушитель скроет шум выстрела. В общем, вполне неплохой способ передвижения по Зоне для… кого?
– Для кого? – эхом повторил Патрон.
– Я бы сказал, для дезертира, – высказал мнение Алексей.
Военный усмехнулся еще шире.
– Смелое предположение, – промолвил он.
– Смелым был поступок, – добавил сталкер. – Дезертиры встречаются. Но в таких случаях на стене включают сирену. А я сирены не слышал. Значит, твое отсутствие еще не раскрыли. Ты знаток регламента – знаешь, когда надо было бежать, в какое время, в каком месте. Так, чтобы скорее всего не встретить сталкеров, а в случае, если встреча с ними все же состоится, – избежать боя. Но ты не учел топографии. С Барьера местность выглядит не так, как изнутри. В Зоне карты не сильно помогут, если нет проводника. Ты попросту заблудился. И тут тебе под руку попались мы – люди, которые хоть и не имеют оружия, но знают эти места лучше тебя. Поэтому ты не знаешь, что с нами делать.
– Хорошая теория, – закивал военный. – Но как насчет другой версии? Что встреченный вами человек вовсе не дезертир и намерен вернуться обратно на стену?
– Тогда это еще хуже. Потому что военный сталкер – это из области фантастики. Нельзя быть врагом и тем, и другим. Ты действительно что-то ищешь в Зоне. И это не поиск смысла жизни – для этого ты слишком техничен.
– Видишь меня всего минуту и уже просчитал?
– Я слышу, как ты говоришь. Не как военизированный робот. Тебя самого эта служба задрала дальше некуда. Думаю, ты просто хочешь сам стать сталкером. И думаешь, с чего начать, вот только начинают здесь с поиска надежных людей, которые, в свою очередь, смогут довериться и тебе. А если я неправ, то тебе остается просто застрелить нас на месте и вернуться на Барьер.
– Да, – сказал военный, глянув на пистолет. – Наверное, мне и стоит так поступить.
Патрон задышал чаще.
– Но ты так не поступишь, – спокойно сказал Алексей. – Потому что ты уже был на стене. И знаешь, что это не для тебя. Трудно существовать, глядя, как другие полноценно живут.
– Как зовут тебя?
– Алексей Вавилов. Это мой друг Патрон.
– Ясно. – Военный убрал пистолет, позволив глушителю торчать из отверстия в кобуре. – А я про тебя слышал.
– Да ну? Чем же я прославился?
– Тем, что стал первым сталкером, который при заходе в Зону первым делом рванул через всю ее территорию, к Доктору. Без подготовки, помощи и снаряжения. И вдобавок тащил на себе раненого. Патрон, это был ты?
Здоровяк горестно вздохнул.
– Помолчи, а? – проворчал он. – А то рука опять ныть начинает.
Военный вытащил из кармана мешочек и подбросил его в руке. Внутри мешочка что-то звякнуло.
– Умеете болтами пользоваться при поиске аномалий? – спросил он.
– Я умею, – ответил Алексей, и военный отдал мешочек ему.
– Иди первым, – сказал он. – Я замыкающий.
– Куда?
– На юг. Проведете к границе – покажу, где торговец сидит. И говорить с ним тоже буду я. После этого житься вам станет легче.
– Вот это дело, – обрадовался Патрон, перекладывая пудовую гирю на плечо. – Втроем лучше, чем меньше. Особенно когда знающие технари прикрывают.
– Кто прикрывает? – переспросил Алексей, крутя болт в руке.
– Технарь, – повторил Патрон. – Ну, ты же сам сказал, что он техничен.
Военный озадаченно почесал голову.
– Называй как хочешь, – пожал он плечами. – Интересные вы ребята. Пожалуй, я за вами понаблюдаю.
– Не волнуйся, – сказал Алексей, выдвигаясь на юг. – Думаю, ты тоже сможешь нас кое-чему научить.

8

Московская Зона, третий день 
18 марта 2014 г. 
18:43 

– Рассказываю, – сказал Уотсон, напряженно стуча по клавишам ноутбука и иногда оглядываясь, проверяя, заперта ли дверь. – Сейчас в Москве полный атас. Непонятно, кто у власти.
– Ты про Кремль, что ли?
– Да нет же! Забудь о политике, я о серьезных вещах говорю! Зона! Сейчас все пытаются попасть в ее ритм, и… В общем, непонятно, кто сейчас в приоритете.
Он умолк. Борланд продолжал разглядывать пейзаж у основания башни. Там стояло с дюжину необычных вездеходов. «Тектон», похоже, заготовил на случай Зоны специальный транспорт.
– Почему тебя слушают тут? – спросил Борланд. – Ты же простой олень с улицы. Нет, ну честно. Ты же понимаешь, о чем я.
– Я был в Зоне, – ответил Уотсон, продолжая стучать по клавишам. – Каждый, кто хоть что-то знает про Зону, аномалии, артефакты, сейчас в Москве на вес золота. Хотя и золото с утра на бирже рухнуло, но не в этом суть. Я консультирую «Тектон» насчет аномалий, мы работаем над тестовыми моделями детекторов.
– Взяли бы Марка на эту роль. Он в этом понимал побольше твоего.
– А я не собираюсь заканчивать работу.
– Вот как?
Борланд повернулся к нему и посмотрел на экран ноутбука. Похоже, Уотсон печатал какой-то программный код. Или, что вероятнее, доводил его до ума, внося исправления в уже заготовленный листинг.
– Ты над чем работаешь? – спросил Борланд.
– Над своим уходом отсюда.
– Ясно. Ну, в таком случае подними мост до нашего этажа, и мы перебежим через речку. Стоп, ты ведь умеешь перерисовывать реальность, правда ведь? А то у меня есть претензии по поводу…
Уотсон, похоже, его слушал краем уха.
– Ладно, ладно, не буду повышать тебе давление, – решил Борланд. – С «Вертикали» ты добрался нормально?
– Я выбрался за ворота за две минуты до вертолетов «Тектона», – ответил Уотсон, не задумываясь и не отрываясь от экрана. Похоже, его ум сейчас работал на полную катушку. – За мной была погоня. Охранники централа решили, что я причастен к вашему побегу.
– Любопытно бы вышло, если бы они тебя поймали, – хмыкнул Борланд. – Если подумать, то ты ведь в самом деле причастен.
– Нет! Я не знал, что Клинч планирует побег!
– Конечно. И о том, что значит «Контроль-шесть», ты тоже не знал, да?
– Знал. Клинчу были нужны шесть жетонов эвакуации через Арханово. И я знаю, что пять из них он отдал тебе.
Нажав какую-то кнопку, Уотсон оставил ноутбук в покое. По его экрану медленно ползла полоска компиляции набранного им кода в исполняемый файл.
– Откуда тебе все это известно? – поинтересовался Борланд. – Что, сейчас каждый хрен, побывавший денек-другой в Старой Зоне, настолько ценен, что ему сообщают стратегическую информацию военного назначения? Почему ты вообще не в плену у этих ребят? Если кто и мог теоретически видеть в нас ценность, так это ЦАЯ, даже при Левине. Хотя тот и отдал команду порешить всех сталкеров в случае Зоны в Москве, похоронив их с «Вертикалью» вместе. Но «Тектону»-то мы зачем?
– У «Тектона» больше нет единого командира, – ответил Уотсон. – В полевых условиях всеми операциями руководил Егор Харута, который пропал без вести в момент начала Зоны. В это же время пропал и Анатолий Левин. Вероятно, они оба мертвы. Среди верхушки власти «Тектона» остаются несколько менеджеров, владельцев акций, чьи-то друзья и доверенные лица, адвокаты, агенты, и весь этот зоопарк сейчас перетягивает одеяло, в то время как Зона не ждет. Никто ни за что не отвечает, на каждом объекте руководит местечковый князь.
– И ты стал таким в Башне 2000?
– Можно сказать, что да. – Уотсон вымученно улыбнулся. – Попал в нужное время в нужное место. Я был связным между Клинчем и Харутой. Без них оказалось, что у меня остались некоторые интересные коды доступа к серверам компании и, кроме того, сталкерский опыт в прошлом. Короче, на эти два дня ко мне, скажем так, прислушивались. Люди в этой башне хотят видеть перспективы и не отказываются от помощи.
Борланд несколько раз хлопнул в ладоши.
– Браво, – сказал он. – Поздравляю. Ты выбился в люди. Как сказал однажды Марк: пешка, дошедшая до полосы противника, становится ферзем, но продолжает вести себя как пешка, потому что управляющий ею демиург не особо рассчитывает на нее как на важную фигуру и все так же склонен жертвовать ею при первой возможности.
– Не спорю, – сказал Уотсон, приглаживая выпадающие волосы. – Я понимаю, что мое положение тут, мягко говоря, неустойчивое. Потому и решил смотать подальше.
– А я тут при чем?
– Программа эвакуации, – напомнил Уотсон. – Пять жетонов, которые дал тебе Клинч. Мне нужен один из них.

9

Старая Зона, место засекречено  
9 марта 2007 г. 
09:48 

Технарь медленно водил дулом автомата, глядя на завязший в грязи военный «ГАЗ-66». Одно колесо полностью оторвалось и скрылось в грязи, рама смялась, половина капота вывернулась наружу. Борланд почти завороженно смотрел на движения друга, который словно рисовал в воздухе каркас грузовика.
– Это за тобой? – шепотом спросил он.
– Не знаю, – ответил Технарь, не отрывая взгляда от грузовика.
Борланд достаточно хорошо знал Технаря, чтобы без труда угадать все невысказанные слова. Возможно, это погоня, попавшая в засаду; возможно, случайно забытая мина в грязи; возможно, «шишига» каталась тут по своим делам. Последний вариант, как ни странно, вполне возможен: после окончательного бегства Технаря с ограждающей Зону стены могли смениться все правила Коалиции, касающиеся распорядка военных на башнях.
Присоединившись к Борланду и Патрону, Технарь превратил их и без того необычный дуэт в не менее необычное трио. Совокупных знаний оказалось достаточно, чтобы без больших проблем выживать в Зоне. Они оборудовали себе постоянное убежище, которое маскировали по два часа в день. Технарь старался лишний раз не иметь дел с торговцами на юге Зоны, и Борланд долгое время подозревал, что он опасается быть узнанным. Все же военных в Зоне не сильно жаловали. Но затем Борланд понял, что Технарь в Зоне вообще никого и ничего не боялся. Просто, несмотря на свои опыт и решимость, его новый друг оставался обычным человеком, не лишенным недостатков. В данном случае – простого стеснения. Технарь стыдился предстать перед торговцем в новом амплуа сталкера-наемника. Он бы предпочел сделать себе репутацию с нуля, чем наращивать сталкерский имидж на роль бывшего военного.
Что касается Патрона, то он вообще не любил людных мест. Избегая поиска артефактов, он взял на себя обязанности добытчика более приземленных ресурсов и занялся охотой. Может быть, это был просто рефлекс беглеца. В Зоне никто понятия не имел, как там обстоят дела в Клеве, ищут ли их головорезы Банана и остыл ли след бывшего телохранителя. В Зоне все эти смешные проблемы казались мусором, вроде валяющихся под ногами ржавых листьев.
Так что обязанности по связям с общественностью легли на Борланда. Ему не составляло труда периодически оттаскивать найденный хабар на юг и сбывать его там по хорошим ценам. Остальные бродяги смотрели на него с почтением, и лишь на пятый-десятый визит Борланд понял почему. Они думали, что он достал все это в одиночку. К тому же его привычка жить в северных от бара районах не могла расцениваться иначе, как образ опытного сталкера, которому все нипочем. Если ты, вместо того чтобы каждый день бегать за золотом в жерло вулкана, решаешь поселиться внутри него для экономии времени и сил – то ты очень, очень крут. И не важно, что для тебя истинным вулканом является мирная деревня у его подножия, с жителями которой тебе тяжело находить общие интересы. Ты просто сидишь в эпицентре до тех пор, пока вулкан не проснется и не придет твой час выйти к жителям, чтобы предупредить их об угрозе. Для них ты будешь пророком, мессией. И никто не узнает, что ты всего лишь напуганный социопат, который сумел себя пересилить только при угрозе извержения.
Сам же Борланд пока что считал себя туристом. Хотя его товарищи прислушивались к любому высказанному им мнению, он все равно был единственным, кто ни от кого не бежал. Он просто оставался в Зоне, потому что не видел причин отсюда уходить. В Зоне не существовало мотивации, чтобы покидать ее. Даже редкие схватки с бандитами не могли навести его на эту мысль. Он и раньше-то не испытывал особых проблем в схватках, кроме, разве что, ножевой раны плеча, а уж теперь-то, после мастер-класса Технаря и получения клички…
– Там никого нет, – сказал он. – Пошли.
– Стой, – шепнул Технарь. – Там может быть засада. Лучше обойти.
– Какая засада? – произнес Борланд. – На кого?
Технарь не ответил, и Борланд пополз вперед, стараясь обойти грузовик с правого борта. Он не высовывал голову, чтобы его не могли накрыть автоматным огнем из кузова. Пусть он не верил, что внутри кто-то есть, но беспечность ничем не может быть оправдана.
У грузовика не было задней стенки. Вместо этого сверху спадал самопальный брезентовый навес, выглядевший так, словно он был частью чего-то большего, вроде палатки на двадцать человек. Борланд медленно вытащил нож, отодвинул край брезента в сторону…
На него прыгнул человек в военной форме и с искаженным лицом. Уже потом Борланд, приходя в себя в убежище, тысячу раз обдумал, была ли то гримаса ярости или же страха, служил ли человек добровольно или по призыву, сунулся ли в Зону для побега или убийства сталкеров ради развлечения… Ответы все равно так и не пришли, а тогда, в момент рокового прыжка, не было времени и для вопросов. Он заслонился ножом, даже не подумав отойти в сторону, хотя время на это движение у него точно было.
Военный сбил Борланда с ног, навалившись сверху и издавая мокрые хрипы. Борланд столкнул его в себя, испуганно перекатился в сторону, поднялся на ноги. Нож остался в его руке, окровавленный по самую рукоятку. Красные капли стекали с его лезвия Борланду на пальцы.
Технарь мигом оказался рядом, нацелившись сначала в кузов грузовика, затем в лежащего военного. Наклонившись, он перевернул его на спину и пощупал пульс.
– Мертв, – сказал он. – Он был здесь один.
Борланд не отвечал. Он вытер нож о валявшуюся в луже тряпку – вероятно, выпавшую с грузовика. Сунул его обратно в чехол на поясе.
– Ты в порядке? – спросил Технарь.
– Да, – ответил Борланд. – А что? Что-то не так?
– Ты убил человека. – Технарь пристально смотрел Борланду в глаза.
– Я не хотел этого. Самооборона.
– Да, я видел. Но все равно.
– Что все равно?
– Это же твой первый труп?
Борланд посмотрел на мертвое тело. Так необычно слышать эти слова. Первый труп. Можно подумать, он планировал и последующие. И все же слова Технаря перевернули его впечатления о Зоне на триста шестьдесят градусов, вернув на место в том же виде, но… немного измененными. Что-то неуловимое поселилось в его душе.
Первый труп. Не последний.
– Ты думаешь, мне это понравилось? – спросил он.
– Нет, не думаю. Просто ты слишком спокоен.
– Может, реакция еще наступит, погоди.
– Не наступит, – обеспокоенно сказал Технарь. – Мне знакомо состояние тех, кто убил впервые. Некоторые истерят, кто-то заторможен. Даже опытные убийцы, получающие удовольствие от этого дела, в свой первый раз чувствовали что-то плохое. Но не ты.
– И что это значит? – спросил Борланд. – Я чувствую только раздражение от глупых вопросов. И от того, что не знаю, почему он на меня напал.
Технарь всмотрелся в лицо мертвеца.
– Ты попал сразу в сердце. Он умер мгновенно.
– Я не целился.
– Но попал.
– Повторяю, я не целился ему в сердце. Я защищал свое. Потому и поставил руки на уровне груди.
– Слишком спокоен, – пробормотал Технарь. – Странно…
Он забрался в грузовик, чтобы осмотреть содержимое. Борланд остался снаружи. Но и оттуда ему все было видно.
– Снаряжение, – сказал Технарь, осматривая ящики. – И очень много. Оружие, комбезы, еда, вода, топливо, генераторы… даже стеллажи. Они ехали устраивать гарнизон прямо в Зоне. Плохая затея.
Борланд посмотрел на лоскуты брезента, свисавшие с верхней рамы задней части. Он понял, откуда эти следы. Грузовик был частью большого палаточного комплекса. Но кто-то решил рвануть оттуда прямо так, не отсоединяясь, и вырвал кусок палатки с мясом. Вероятно, кому-то в Коалиции приглянулась идея похитить грузовик с ценным снаряжением, продать все это в Зоне и скрыться за ее пределами. Но не осилили. Технарь в этом плане был более скромен и изящен – покидая стену в последний раз, не взял с собой ничего, кроме небольшого рюкзака и снайперской винтовки.
– Значит, мы можем взять эти штуки себе? – спросил Борланд.
– Да, можем. Материал уже считается пропавшим и давно списан.
– А мы не станем от этого мародерами?
Технарь выпрыгнул из грузовика, разбрызгивая грязь сапогами.
– Ты спокойно относишься к убийству напавшего на тебя человека, но сомневаешься в том, стоит ли брать его вещи, – произнес он. – А ты далеко пойдешь. Нет, ты не мародер. Ты его полная противоположность. Чувство прекрасного у тебя весьма своеобразное.
Борланд ничего не ответил.
– Мы перетащим эти штуки в схрон и оборудуем себе полноценное жилье, – сказал Технарь. – И еще…
Он убрал автомат за спину и умиротворяюще улыбнулся.
– Я научу тебя драться, – сказал он. – Может, тебе удастся избежать ненужных жертв. Или тех, кого ты таковыми считаешь.

10

Московская Зона, третий день 
18 марта 2014 г. 
19:00 

– Так, я понял, – сказал Борланд, становясь спиной к окну. – Тебе нужен жетон, чтобы выбраться из Москвы, сменить имя и навсегда исчезнуть. Тут все ясно. Вот чего я не понял, так это почему ты думаешь, что я тебе его отдам.
– Потому что я вежливо тебя прошу, – сказал Уотсон.
– Принято. Давай на минутку отложим этот спор. Своим желанием добыть жетон ты официально утверждаешь, что программа «Контроль» работает?
– Как ни странно, да, – ответил Уотсон. – Это сто процентов. Ни один из представителей высшего руководства не отменит самый надежный способ эвакуации. Напротив, его будут развивать. Из Москвы очень много народу ломанется, из самых верхов. За гарантии безопасности люди заплатят предорого. «Тектон» намерен на этом неплохо подняться, так что…
– Хорошо. – Борланд почесал нос. – С этим мы тоже разобрались. Да, у меня были пять жетонов. Но почему ты думаешь, что они все еще со мной?
– Не с тобой. Тебя осмотрели, когда привезли. Ты их где-то спрятал.
– А ты не думал, что я их мог просто раздать?
– Кому бы ты отдал такую ценность?
Борланд подавил смех.
– Может, не все намерены барыжить спасательными шлюпками при потопе, – сказал он. – Я не продаю то, чья ценность весьма схематична.
– То есть они все еще с тобой.
– Дружище, я раздал имеющиеся у меня жетоны.
– Как раздал? – не поверил Уотсон. – Кому?
– Моим друзьям. Да, я помню, что это такое.
– Каким друзьям?
– Я могу найти друзей в каждом городе. Ладно, уточню. Марк, Полина, Орех, Виктор. С пятым жетоном пока что выходит неувязочка.
– Ты должен был сохранить пятый для себя, – настаивал Уотсон. – Ты же не можешь раздать все.
– Вот ты сам и ответил на мой вопрос. О том, почему я должен отдать тебе жетон. Сам же сказал, что я не могу отдать их все. А поскольку он остался только один, то логично, что я использую его для себя.
– Нет, – возразил Уотсон. – Я думаю, ты не для себя его хранишь. А для кого-то еще.
– Кто бы это мог быть? – поднял брови Борланд.
Уотсон кашлянул, вытащил платок, протер губы.
– Не надо, – сказал он. – До нашего разговора на «Вертикали» я бы еще поверил, что ты раздашь жетоны всем, кому хочешь, обделив при этом Литеру. Но нет. Она у тебя будет в приоритете. Ты скорее себя без жетона оставишь, чем ее. Алексей, я не настолько глуп. Один из жетонов у тебя точно остался. Он где-то спрятан, ждет, пока ты найдешь Литеру. И ты отдашь его мне.
– Зачем мне это делать?
– Затем, что я дам тебе за него что-то лучше. Саму Литеру. Ведь ты ее не нашел? И времени осталось два часа. После этого самолет в Арханово оторвется от взлетно-посадочной полосы и навсегда исчезнет, увозя с собой тех, кто успел взойти на борт.
– Ты знаешь, где она? – спросил Борланд.
– Скажем, я ее искал, – ответил Уотсон. – Есть некоторые зацепки… Я не скажу тебе, пока не получу жетон.
– Тебе не кажется, что тут есть противоречие? – проговорил Борланд. – Ты хочешь, чтобы я отдал тебе билет для близкого мне человека в обмен на самого человека, который будет рядом со мной, но без билета. В чем смысл? Мне нужны Литера и жетон одновременно.
– Реальность не всегда совпадает с нашими желаниями, – сказал Уотсон. – Уж сталкер должен об этом знать.
– У меня постоянно рождаются желания. Некоторые из них весьма смелые. Например, выбить из тебя дух, выйти из этой сторожевой избушки, скрыться во тьме, взять свой жетон из тайника, добраться до Арханово и улететь самому. Это лучше, чем не улететь никому из тех, в чьей безопасности я заинтересован. Раз не полетит Аленка, то полечу я. И знаешь что? Меня никто тут не остановит. Потому что если даже такой тупой осел, как ты, представляет ценность для «Тектона», то я представляю еще большую. Я сталкер с семилетним опытом. Подумай об этом, доктор.
– Уже думал, – ответил Уотсон. – Ты не оставишь Алену. Если ты ее не найдешь, то просто выбросишь жетон в мусорку. А сам останешься в Московской Зоне, искать ее. Но я покажу тебе выход…
Ноутбук пискнул, и Уотсон с яростной гримасой обернулся. Программа завершила компиляцию, однако неожиданный звук словно развеял важность момента.
– Готово, – сказал он. – План Б. Тебе интересно, что это?
– Не очень.
– Я нашел уязвимость в системе эвакуации. Сейчас я могу удаленно обнулить один из жетонов. И смогу только один раз, потому что далеко отсюда в подземном дата-центре взвоет сирена, включатся алгоритмы отслеживания, и брешь закроется сама. После чего взломщика будут усиленно искать. Но жетон обнулится, и можно будет использовать свободное место с помощью особой болванки.
Уотсон вытащил из кармана красно-золотистый кусок металла и всунул его в слот сбоку ноутбука.
– Мне стоило усилий достать этот комп и пустой носитель, – сказал он. – Я смогу сделать себе пропуск в самолет прямо сейчас. Все, что мне нужно знать, – это код одного из тех жетонов, которые ты уже раздал. Если ты не хочешь жертвовать последним билетом для Литеры – не нужно. Я даю тебе возможность откатить один из других, которые ты отдал ранее. Взамен я предоставлю тебе сведения, где искать Литеру. Ты сможешь успеть найти ее, отдать ей свой последний жетон и посадить на самолет.
Борланд долго думал.
– Хорошая какая система – этот «Контроль», – произнес он. – Надежность так и прет. Уязвимость, значит? Бета-тестим лайв за ваши деньги?
– Хватит! У нас очень мало времени! Ты согласен или нет?!
– Я сделал выбор, когда раздал жетоны, Уотсон.
– Ты не был обязан раздавать их! Кончай уже исправлять чужие косяки! Думай о своих интересах! Все эти люди тебе даже не друзья! Я даю тебе шанс пожить для себя, а не для других!
Вернувшись к кровати, Борланд прислонился к ней.
– Интересный у тебя подход к людям, – сказал он. – Да, ты в чем-то прав, мне нужно больше думать о себе. Но ты не понимаешь, что я именно это и делаю, просто чуть иначе. Вынюхивая себе союзников, ты просто ищешь врагов у своих врагов и предлагаешь им сделку. А я ищу друзей у своих друзей. Потому что именно так люди сходятся. Это мой подход, мой способ жить, и, вероятно, самое важное, что я понял в Зоне. Но ты прав и в другом: Литера для меня в приоритете. Она самый близкий друг моего самого близкого друга, которого уже на свете нет. Так уж получилось, что я помню ровно один код, но не помню, от какого жетона. Может, это и к лучшему. Кто-то в Арханово не сможет войти на самолет и узнает об этом в самый последний момент. Если такова цена безопасности Литеры, то я плачу. Но я требую за эту цену свой товар.
Поколебавшись, Уотсон кивнул.
– Джей, три, три, кью, четыре, – сказал Борланд, и Уотсон принялся быстро набирать на клавиатуре. – Эйч, семь, эйч, два…
Код состоял из двадцати пяти символов.
– Я долго крутил один из жетонов, пытаясь понять, как они работают, – сказал Борланд. – Так что, ты уже все сделал?
Уотсон поглядел на него нехорошим взглядом. Улыбнулся. Его улыбка напоминала оскал околевающего с голоду волка.
– Я не настолько глуп, – сказал он. – Я не сделаю себе жетон, пока ты рядом. Мне не хочется, чтобы ты расшиб мне голову о стену, забрал новый билет и скрылся. Сначала ты отсюда уйдешь. До этого программа будет запаролена.
– Логично, – кивнул Борланд. – Шмотки-то мне вернут?
– Если ты того хочешь.
– Рассказывай, где искать Литеру.
– Сгоревший «Додж Вайпер» на Тимирязевской. – Уотсон даже не оторвался от экрана ноутбука. – Ищи там след.
– Я уже был там.
– Это все, что мне известно.
– Эй! – Борланд подошел ближе. – Мне этого мало.
– Извини. – Уотсон пожал плечами. – Больше я ничего рассказать не могу.
Борланд не шевелился. Уотсон посмотрел на него поверх экрана.
– Тупик, верно? – произнес он. – Сейчас ты думаешь, почему с тебя сняли наручники, вместо того чтобы запереть в чулане и выбить номер кода силой. Я считаю, что добротой можно решить много вопросов. Дверь сзади меня теперь открыта. У тебя остался один жетон, до отлета еще два часа. Я советую тебе просто выйти и потратить это время с пользой. Встретимся в Арханово. И да, причинять мне вред бессмысленно. Я активирую жетон на себе после твоего ухода. Просто… просто уходи и не мешай мне. Я тебе ничего не должен.
– Да, не должен, – ответил Борланд. – И ты прав, это тупик. Но видишь ли, в чем дело… Сталкеры любят тупики. Потому что тупики показывают верное направление. Просто повернись и поступай противоположным образом.
– Как скажешь. – Уотсон отмахнулся от него, как от мухи. – Пойди взломай пару дверей, убей кого-нибудь, но, будь добр, не мешай мне больше.
– Не буду. Как, кстати, твое здоровье?
– Вот покину Москву и буду в порядке.
– Отлично. Значит, количество лейкоцитов в крови уже в порядке?
Пальцы Уотсона замерли над кнопками.
– А что? – спросил он.
– Да ничего. Что это ты так напрягся? Слово знакомое услышал?
Уотсон помолчал немного, громко дыша.
– Иди, ищи Литеру, – сказал он угрюмо.
– Нет нужды. – Борланд оказался около окна и положил обе ладони на стекло. – Я нашел ее два дня назад.
Оконная панель разбилась вдребезги, целиком, не оставив ни малейшего целого участка. В комнату ворвался холодный воздух. Уотсон вскрикнул, вскочил со стула, глядя на дыру в стене, выбитую снайперским выстрелом. Подойдя к нему, Борланд врезал ему в живот и оттолкнул в сторону. Наклонившись над компьютером, он двумя кнопками запустил программу активации пустого жетона. Выскочило окошко с требованием ввести пароль.
Борланд напечатал «лейкоцит» в латинской раскладке.
– Ты дурак, Уотсон! – крикнул он. – Все плодишь новых врагов, ждешь, пока кто-то с их стороны попросится к тебе в друзья! А к людям нужно идти самому! Иди к боссам «Тектона», расскажи им про уязвимость в системе эвакуации! Работай, помогай, не ищи легких дорог! И люди сами же тебя отблагодарят! Билет в лучшую жизнь надо заслужить!
Ноутбук пискнул, красно-золотистый жетон выпрыгнул из слота Борланду в руку.
– Тебя остановят! – завопил Уотсон, в страхе прижимаясь к стене. – Ты не выйдешь отсюда с жетоном! В этом штабе шестьдесят бойцов, и они слушают меня!
– Вот и развлекай их, – спокойно ответил Борланд, беря жетон в зубы. – А мне пора. У меня путевка… теперь уже на двоих.
В комнату влетел гарпун, врезавшийся в стену в метре от пулевого следа. Засвистел растягивавшийся трос. Борланд снял с гарпуна карабин, пристегнул к тросу, взялся за него покрепче и выпрыгнул из окна.
Уотсон подполз к краю, стараясь не порезаться об осколки стекла, в смятении посмотрел вниз. Борланд несся по тросу вниз под углом в тридцать градусов от горизонтали, к противоположному краю Багратионовского моста. Глядя на ускользающую от него цель, Уотсон услышал топот ног по лестнице за спиной и истошно закричал. Его вопль развеялся в глухой, безразличной Москве, и Уотсон потерял сознание.

Часть V

1

Киев, Подольский район  
19 марта 2013 г. 
15:51 

– Расскажу вам притчу, друзья мои. Жил на свете бедный музыкант, и не было у него ничего, кроме старенькой гитары «Урал». Вышел он однажды на берег озера, сел, начал играть и уронил свою гитару в воду. Долго плакал он, пока не вышел из озера черт – с металлическими пластинами на глазах, пробками на ушах, скобами на губах. И не спросил: «Ты чего плачешь, парень?» – и ответил музыкант, что гитару утопил. Черт ныряет в воду, возвращается и протягивает музыканту «Фендер Телекастер» с потертым ремнем. Спрашивает: «Твоя гитара?» – музыкант головой мотает и хаером машет. Черт снова ушел в воду, скоро опять возвращается и приносит с собой свеженький «Гибсон Лес Пол», только-только с фабрики. Снова спрашивает: «Твое весло?» – музыкант снова в отказ. В третий раз нырнул черт и вернулся уже с «Уралом». Музыкант порадовался, козу показал, и черт подарил ему все три гитары. Вернулся музыкант к друзьям на репбазу, рассказал им про случай, и второй гитарист, что побогаче был, захотел тоже все ништяки получить. Прибежал к озеру, швырнул свою гитару в воду, сидит и горюет. Вынырнул черт и спрашивает: «Чего ноешь?» Музыкант ему пожаловался на утопленную гитару, черт нырнул, вернулся с «Фендером», спросил: «Твое?» – музыкант радостно запрыгал, мол, мое, мое! А черт ушел под воду с гитарой и больше не вернулся. Так и остался гнилой музыкант без гитары.
– Чушь какая-то, – сказала Литера, помешивая соломинкой молочный коктейль в стакане. – Сам придумал?
– Да если бы… – Фармер откусил от большого гамбургера и принялся жевать с жадностью. – Истинная правда.
Уотсон, до этого сидевший молча, отпил кофе и сказал:
– По-моему, я читал эту сказку в другой интерпретации.
– Увы, на этот шедевр имеется куча пародий, – проговорил Фармер с набитым ртом. – Я донес до вас первоисточник. И теперь вы сможете передать его потомкам в целости и сохранности.
– А мораль какая? – спросила Литера.
– Что значит какая?
– Человек остался без гитары. В чем смысл?
Фармер чуть не поперхнулся гамбургером.
– Так он черта обмануть хотел! – воскликнул он. – На халяву гитарки получить хорошие! Вот его и наказали!
– Ну и что с того, что хотел? – не унималась Литера. – Раз предыдущему предложили, то нормально, что и другой захотел. Что он сделал не так?
– Думаю, второй музыкант недооценил проницательность черта, – предположил Уотсон. – Поведенческий профиль, вычисленный на основе деяний черта в первом случае, навел второго музыканта на последовательность действий, в перспективе позволявших получить материальную выгоду с нулевыми затратами ресурсов. Однако логика черта оказалась стрессоустойчивой, и попытка второго музыканта перейти к финальной стадии алгоритма стала провальной. Что и привело его к потере вклада.
– И что с того? – повторила Литера. – Вы мне сразу объясните, в чем прикол?
– Ну, блин, объясняю на пальцах! – Фармер положил гамбургер на салфетку. – Первый музыкант не жаждал наживы. Он лишь оплакивал свой инструмент, который был ему очень дорог. Но, когда ему предлагали другие гитары, он их не взял, хотя они были лучше, чем его инструмент. Он сразу сказал, что это не его вещи. Он мог бы их взять, но не взял.
– Почему не взял?
– Да потому что он не берет чужого!
Литера пожала плечами.
– По мне, он и не брал чужого, – сказала она. – Но он не взял то, что ему предлагали. По сути, хотели подарить. Это не называется «взять чужое». Черт предложил ему теле-что-то-там. И он должен был взять, если эта штука могла ему пригодиться.
– Послушай-ка…
– Он ведь в конце концов ушел со всеми гитарами, так? Значит, они были ему нужны! Так почему он сразу их не взял, когда предлагали? Набивал себе цену, что ли? Так достоинства в этом нет.
Фармер вздохнул, подбирая слова, и Уотсон воспользовался моментом, чтобы высказать мнение:
– Можно предполагать, что у первого музыканта с середины диалога наличествовал холодный расчет – когда он понял, что черт будет приносить все новые и новые гитары, и есть шанс, что среди них окажется его инструмент. Кроме того, если бы он немного подумал, то сообразил бы, что на третий раз, когда ему принесли его гитару, он мог сказать, что это не его. И тогда черт продолжил бы приносить все новые и новые гитары – возможно, десятки или сотни. В притче ведь не сказано, сколько бардов теряли свои инструменты в этом озере до него. Тогда момент «стоп, это моя гитара» стал бы прерыванием цикла, и музыкант унес бы все выброшенное на берег добро с собой. В принципе затея выглядит заманчиво, а с учетом того, что на кону находился всего лишь старый «Урал», риск тут более чем оправдан. Игра стоила свеч, и музыканту следовало сделать ставку на риск, тем более что он, как ты выразился, был беден, и ему не светило альтернативных способов вылезти из нищеты, кроме как поймать случай и развернуть выгодную авантюру. Так что соглашусь с Аленой – я не понял мораль.
– Нет, ну я тащусь с вас, – только и сказал Фармер. – Вы сами как черти, прагматичные до ужаса. Первый музыкант просто не хотел брать чужого, и благодаря этому ему удалось вернуть свое, утерянное. А бонусные гитары выступают наградой.
– За что? – спросила Алена. – За что ему черт дал эту награду? Музыкант потерял свое – он получил свое. По нулям. Что такого он сделал, что получил вознаграждение, да еще в виде предметов, от которых сам же отказывался?
– Да, – кивнул Уотсон. – Прошу заметить, что черт вручил ему гитары, утерянные людьми вроде второго музыканта, которых он попросту надул. Что хорошего в том, чтобы быть вознагражденным крадеными вещами? Не прохватит ли потом первый музыкант от настоящих владельцев «Гибсона» и «Фендера», если их случайно встретит? Получается, что черт попросту забирает гитары у более богатых и отдает бедным, не особо беспокоясь об их дальнейшей судьбе. Но мы упускаем из виду истинные причины разного финансового благополучия, которое напрямую зависит от приложенных усилий. Почему у второго музыканта оказалась хорошая гитара? Не потому ли, что он был более талантлив или усерден, чтобы на нее заработать? Может, он играет лучше, дольше, активнее, не боится потратить больше средств на качественный инструмент. Возможно, даже влез в долги ради своей мечты. Так за что, спрашивается, черт его так наказал? Почему не дал ему того, что дал нищеброду? Ведь первый музыкант от гитар, опять же, не отказался – хотя палец о палец не ударил, чтобы их получить тем способом, которым обычно люди их получают, – поднять зад с дивана и заработать.
Фармер лишь приложил ладони к лицу и сидел так, не шевелясь.
– Вы надо мной издеваетесь, – заныл он. – Вы же поняли, что я имел в виду, когда рассказывал эту историю. Не могу поверить, что вы не врубились.
– Мы врубились больше и глубже, чем ты хотел, – сказала Литера. – Это тебе и не нравится. Извини, если разочаровали.
Хлопнув по столу, Фармер раздавил красный бумажный пакетик с картошкой фри, которая разлетелась во все стороны.
– Первый музыкант имел мечту, но не мог к ней идти, – сказал он, стараясь держать себя в руках, хотя по его лицу было видно, что он не на шутку зол. – Я не знаю, почему у него был только старый «Урал». Но я знаю, что когда-то в нашей стране для музыканта это был предел мечтаний. Каждый проходил через этап, когда ты, черт возьми, не можешь позволить себе ничего другого, кроме как скопить пригоршню медяков и купить старое, никчемное бревно, на котором кое-как можно играть или хотя бы верить, что играешь на инструменте. Эта гитара составляет весь твой мир, и она тебе дорога больше, чем все на свете. Ты выбираешь пасторальное место у озера, чтобы просто сесть и поиграть. Без усилителя, проводов и даже без медиатора. Воплощение мечты наяву. Но потом гитара случайно падает в озеро, и ты понимаешь, что мечта разбита. Разбита именно тогда, когда ты хочешь видеть ее воплощенной. Рыдания сотрясают твою грудную клетку, сердце в щепки, душа почти умерла. Внезапно появляется способ исправить проблему, но есть важный сдерживающий фактор: этот способ пришел от лукавого. Испытание искушением. И тебе ничего не остается, кроме как оставаться самим собой. Быть честным. Черт преподносит тебе решение, но ты от него отказываешься, хотя тебе и хочется получить гитару куда лучше, чем твоя. Ты считаешь, что не имеешь на это права, как бы ни хотелось сказать иначе. За первым искушением идет второе. Но ты выстаиваешь, терпишь, и случается чудо – тебя вознаграждают, приносят обратно твое, утраченное, и вдобавок дают то, что ты не взял в минуту искушения. Но это уже детали. Вашу ж мать налево, вы действительно не поняли таких простых вещей?
– Теперь поняла, – ответила Литера, собирая со стола рассыпанную Фармером картошку и складывая ее в свой стаканчик. – Ты вел к тому, что первый музыкант был честным?
– Да! – воскликнул Фармер. – Да, он был честным! О том и притча! Как бы хреново тебе ни было, не надо лгать, обманывать и изворачиваться! Один раз живем, и вы все это знаете!
На некоторое время воцарилось молчание.
– Не надо про «один раз», – попросил Уотсон. – Рецидив случится, чего доброго… На курсах же предупреждали.
– Да. – Фармер залпом выпил полстакана ледяной «колы». – Больше не буду.
– Все равно притча непонятная, – проговорила Литера. – Ее смысл, получается, состоит в том, что честность – это благо.
– А разве нет?
– Честность – это норма.
Фармер ничего не ответил.
– Честность – всего лишь самый простой способ самовыражения, – сказала Литера. – Одно из самых естественных свойств человека. Можно ему следовать, можно – нет. Но воспевать честность в притчах, выставляя ее некой высшей добродетелью, – это уже слишком. Возникает впечатление, что честным надо быть просто для того, чтобы получить выгоду. Скажем, избежать потерь или что-то получить сверху. Ведь возвращение музыканту его родной гитары не является нормой, которую он заслуживал. Нормой как раз была утопленная гитара в озере. Это и было реальностью, с которой ему следовало смириться. Мечта или не мечта, но это жизнь. И то, что в конце концов ему повезло, еще ни о чем не говорит. Куда хуже, что ему повезло в награду за честность. А за честность не должно быть никакой награды.
– Я не согласен, – вымолвил Фармер.
– Ну, сам смотри, ты уже полчаса на нас злишься, – добавил Уотсон. – А почему? Потому что мы были с тобой честны. Мы рассказали тебе о своем видении твоей притчи, ничего не утаивая, не стараясь кого-то из себя строить. Мы просто были самими собой, не боялись показаться смешными. Были первыми музыкантами. Мы отнеслись с уважением к тебе, вели дискуссию искренне. Но ты на нас разозлился. Это наша плата за честность?
– А что насчет нашего с вами здоровья? – Фармер поднял на друзей взгляд, сочившийся темными искрами. – То, что мы не подохли от лейкемии за прошлые годы, тоже честно? Или это везение?
Литера ничего не ответила. Уотсон сделал неопределенный жест.
– Вот-вот, – заметил Фармер. – Вы не знаете. И я не знаю. И не хочу знать. Не хочу ничего планировать, просчитывать, искать выгоду. Я жив и буду жить. А если вы двое во всем ищете личную выгоду, то, видимо, ни хрена не цените ваши жизни! Сколько парней и девчонок сейчас лежат в земле, вместо того чтобы сидеть за соседним столом, смеяться и есть мороженое?! Говоришь, принять утопленную гитару было бы нормой, да?! Так почему же мы не приняли нашу болезнь? Почему не легли и не подохли, наслаждаясь своей честностью? Будь все мы предельно честными, мы бы вообще друг с другом не болтали! Может, и вас мне тоже черт притащил из озера…
Он умолк, откинувшись на спинку стула.
Литера отставила опустевший стакан.
– Вот так, – сказала она тихо. – Получается, что нас троих, кроме реабилитации и совместных сеансов «химки», на самом деле ничего не связывает. Наши жизни построены на обмане болезни, а дальше мы продолжили обманывать…
– Я давно это понял, – признался Уотсон. – Но не переживаю. Дело ведь не только в выживании или пути к мечте. Это все сольные процедуры. А друзья – занятие коллективное. И тут, уж извините, без доли цинизма и обмана просто никуда.
Литера поднялась, накинула куртку.
– У меня есть идея, как дать нам общее занятие, – сказала она. – Фармер, ты завтра на стрельбище идешь?
– Конечно, – отозвался парень. – Буду сбрасывать стресс. В очередной раз.
– Мы с Уотсоном к тебе заедем. Есть разговор.
– Я не в курсе, если что, – сказал Уотсон. – Не намекнешь сейчас, о чем речь?
– Расскажу, где я машину поцарапала.

2

Московская Зона, третий день 
18 марта 2014 г. 
19:07 

Завизжала тормозная система, вмонтированная в карабин. Борланд приземлился на крышу моста, едва не врезавшись в конек верхнего уровня. Кувыркнувшись, он встал на ноги и огляделся.
Пусковое устройство для альпинистского гарпуна было закреплено в том виде, в котором он его оставил перед тем, как идти искать Виктора. Рядом лежала снайперская винтовка со все еще выдвинутыми сошками.
– Алена, – произнес Борланд, высунув жетон изо рта. – Ты где?
– Здесь, – ответила Литера из темноты. – Ты чего так долго?
– Извини. – Борланд подошел к девушке и опустился на крышу рядом с ней. – Твой друг порою сильно тупит, когда на эмоциях. Нога как?
– Потерплю. – Девушка обняла его за шею, и Борланд посидел так некоторое время. Секунд пять, не больше.
– У нас получилось, – сказал он, глядя на трос, уходящий к верхним этажам Башни 2000 и теряющийся в темноте. – Ты была права. Уотсон сделал еще один жетон. Он у меня.
– Ты его не тронул?
– Уотсона? Нет. И даже дал ему пару советов на будущее. Только он все равно ничего не поймет.
– Пусть… – Литера сделала попытку стать на больную ногу, охнула и села снова. – Пусть делает что хочет.
Борланд дотянулся до двух больших сумок, лежащих на мосту. По их состоянию было видно, что они лежали здесь весь день.
– Я в этой пижаме похож на бегущую мишень, – сказал он. – Вещи на месте?
– На месте. – Литера потерла коленку.
– Не трогай, – предостерег Борланд, быстро надевая на себя защитный комбинезон. – Опять таблетки пила?
– Нога болела сильно.
– Больше нельзя. Двое суток на обезболивающих – опасно.
– А как быть?
– Потерпи, девочка.
Борланд подбросил на ладони два жетона – один старый, последний из тех, что дал ему Клинч. Другой – новый, похожий на образец, но тем не менее действующий. Взглянув на Литеру, он обнаружил, что девушка все еще прятала лицо.
– Что случилось? – спросил он.
– Я боялась, что ты не вернешься, – ответила она, вытирая глаза рукавом спортивной куртки. – Без тебя я тут не выживу.
– А выживать больше не нужно, – произнес Борланд, вытаскивая из второй сумки подобие рюкзака для переноски ребенка. – Пора покинуть этот гостеприимный город.
Литера молчала, пока он надевал на нее переноску. За два дня она уже привыкла к этой процедуре. Спустя минуту девушка уже оказалась у Борланда на спине, держа его за лямки на рукавах.
– У «Тектона» неплохие врачи, – сказал Борланд. – Сразу определили, что я долго таскал тяжести.
– Прекрати, пожалуйста! Мне и так плохо!
– Хотел бы я сейчас найти хорошего врача и для тебя. Нет, не задалась Зона в Москве, не задалась. Старая была лучше. Вот там был хороший доктор. Всего один, но свое дело он знал и принимал всех, кто нуждался.
Что-то вжикнуло по металлическому корпусу моста, отрикошетив в реку. Борланд отскочил в спасительную темноту, надеясь, что у стрелка не было приборов ночного видения.
– Что это?! – выкрикнула Литера. Она уже находилась на грани серьезного срыва.
– С башни стреляют, – сказал он. – Должно быть, Уотсон велел нас ловить, а эти придурки послушались. Или сами… Не шуми, мы отходим от моста.
– Я не смогу спуститься! – Литера почти в панике обернулась на еле видную внизу реку. – Пошли в другую сторону!
– Извини, девочка, нельзя, – сказал Борланд, перевешивая винтовку на грудь. – Нужный нам транспорт есть только у «Тектона».

3

Киев, Подольский район  
20 марта 2013 г. 
11:07 

– Смотри в прицел, но не закрывай второй глаз, – говорил Фармер, чуть передвигая приклад, упираемый в плечо Литеры. – Абстрагируйся от картинки.
– Я стараюсь.
– Не разговаривай. Прицел трясется. Медленно потяни за спуск.
Громыхнул выстрел. Автомат чуть дернулся. Фармер взял бинокль, посмотрел на мишень.
– Не попала, – вздохнул он. – Ни разу. Алена, это не твое.
– Почему? – Литера положила винтовку на полку, и Фармер тут же перехватил ее, чтобы поставить нормально.
– Просто не твое. Не женское это дело – стрелять. Да еще так далеко.
– Машину водить тоже не женское дело?
– Там у тебя был хороший учитель.
– Меня папа учил ездить, – заявила Литера почти с гордостью. – Причем сам никогда на таких машинах не катался. Он все на лету схватывал.
– Думаю, стрелять его все же учили профессионалы.
Литера отошла в сторону, уселась на скамейку, начала разглядывать короткие ногти. Уотсон, читавший до этого что-то с планшета, немного отодвинулся.
– Боишься меня? – спросила Литера с улыбкой.
– Что? – Он оторвался от чтения. – Нет, просто хочу освободить тебе немного пространства.
– А что ты вообще читаешь?
– Собираю сведения о Зоне.
– Мне стоит спросить, откуда ты их достал?
– Я же не спрашиваю, откуда их достала ты, – невозмутимо произнес Уотсон.
Литера недовольно отвернулась. Фармер стоял чуть в стороне, снаряжая магазины. Больше на стрельбище никого не было видно. Фармеру тут доверяли в достаточной степени.
– У меня отец там служил, – сказала Литера. – Его обучали защищать мир от Зоны. И он там же умер.
– Мы никогда не поднимали этот вопрос, – сказал Уотсон. – Ты же не видела его тела.
– Не говори так про моего папу.
– Извини, виноват. Но ты поняла, о чем я. Ты уверена, что он… что его больше нет?
– Я знаю, что его больше нет.
– Литера…
– Все, сменим тему, – сказала она. – Ребята, я решила. Я поеду в Зону. Мне надо. Надеюсь, вы меня поймете.
– Трудно понять без знания всей ситуации, – проговорил Уотсон. – Может, ты хоть скажешь причину?
– Одному человеку нужна помощь.
– Какому? Мы его знаем?
– Одному сталкеру. По кличке Борланд.
– Тому самому, что подрезал тебя во время гонки?
– Все было не совсем так…
– Достаточно, – поднял ладонь Уотсон. – Это уже твое. Личное. Захочешь – расскажешь. Вот, допустим, попадешь ты в Зону. И что потом?
Литера посмотрела на него холодным взглядом. Уотсон пожал плечами и вернулся к планшету.
– Дело твое, – решил он. – Я мог бы много сказать о своих соображениях по этому поводу, но не буду тебя мучить. Надоело вытягивать из тебя информацию по байту в час. Скажу проще: я тебя поддержу и пойду с тобой.
– Спасибо, – вымолвила Литера. – Спасибо, я это ценю.
– Да куда же ты пойдешь одна… Я тут ознакомился с технологиями Коалиции. В общем, я смогу подключиться к их спутникам. Так будет легче вести поиск. Понадобится куча всяких примочек, но я решу вопрос. Будет и тебе наладонник с полезными данными, не волнуйся.
– Спасибо, – повторила Литера. – Правда, не знаю, какой тебе интерес.
– Ну, мы же друзья, – сказал Уотсон. – Для меня это что-то значит. Больше, чем…
Он не договорил, но Литера его поняла.
– А если я найду себе парня, ты будешь ревновать? – спросила она.
– Я буду! – вклинился Фармер, подходя к ним со сложенной винтовкой. – Ведь кого я тогда буду учить стрелять?
– Я уже умею стрелять!
– Ага. В воздух.
Литера со смехом швырнула в него скомканным пластиковым стаканчиком, и Фармер еле увернулся.
Уотсон чуть нахмурился, но продолжил возиться с планшетом. Литера ничего не заметила. У него были мысли по поводу некоего ребячества планируемого похода, но он оставил их при себе. К тому же самое главное про Зону он уже понял.
Она способна принести много, очень много денег.

4

Московская Зона, третий день 
18 марта 2014 г. 
19:11 

Вездеход «Тектона» не имел названия, как и любой рабочий прототип. При всем своем водительском прошлом Борланд не мог даже определить, на какой базе он построен. Возможно, загляни он под капот при свете дня, то смог бы найти что-то знакомое, но сейчас ему было не до этого. Вездеход двигался по изувеченным дорогам вечерней Москвы более чем уверенно, переваливаясь через небольшие препятствия и отбрасывая в сторону крупные, пронзая пространство крепким отбойником. Литера изо всех сил упиралась здоровой ногой в пол вездехода, придерживая больную.
– Что мы делаем?! – выкрикнула она. – У нас не получится!
– Получится. – Закончив разбираться с особенностями коробки передач, Борланд переключился на пониженную. – Поздно менять план.
– Нас остановят!
– Кто нас остановит?
Литера не нашла ответных слов.
– Сейчас правил нет, Аленка, – сказал Борланд, поглядывая в зеркала заднего вида. – Программа работает, жетоны у нас – что еще надо?
– От меня никакого толку! Я тебя задерживаю! Я всем всегда мешаю!
Борланд тяжело вздохнул, но ничего не сказал. Пусть выплеснет эмоции, если переливаются через край. В сущности, это полезнее, чем держать все внутри. Сам он, правда, держал в себе порядочно – молчал про сильные боли в спине, например. Таскание живого, хрупкого груза, чувствительного к резким движениям, на пользу здоровью не пошло. Или резкое покалывание в районе почек, усиливающееся при каждом движении. Бронежилет спас от пули уличного бандита, почти пацана, но подвел Борланда к пределу его прочности. Нет, он не чувствовал себя старым и изношенным. Пока что нет. Для человека с его активностью тридцать пять лет – не возраст, даже при всех случившихся потрясениях. Однако, крутя баранку, Борланд понимал: что-то ушло, вероятно, навсегда. Нечто такое, что давало ему силы тащить Патрона к Доктору через всю Зону. И дело было вовсе не в физической подготовке, не в мешке с болтами и не в инструктаже проводника. Восемь стремительных лет он верил, что впереди его ждет грань глобального осознания, после которой к нему придет понимание многих вещей. Сейчас это понимание пришло, но грани он не почувствовал. Просто знал, что она далеко позади.
– Нет, – вымолвил Борланд. – Мне ты не мешаешь. Ты помогаешь.
– Чем? Какой от меня толк?!
– Просто поверь. Если остановишься ты, остановлюсь и я.
Умолкнув, Литера крепче вцепилась в ручку двери.
Вездеход маневрировал по Кутузовскому проспекту мимо брошенных машин. В свете фар то и дело мелькали люди, бегущие в стороны. Их было очень мало. Те, кто остался в Москве и выжил, научились многому за эти три дня. В частности, умели держаться подальше от непонятных вездеходов, похожих на военные.
Въезд на мост оказался полностью заблокирован осиротевшими гражданскими машинами, сбившимися в массовое ДТП. При виде преграды Борланд ощутил почти облегчение – решение взять вездеход «Тектона» полностью себя оправдало. Смяв капот старенького седана, вездеход наехал на него и пополз поверх машин, уминая большими колесами их в кучу.
– Алена, не сиди, делай что-нибудь! – выпалил Борланд, пытаясь разглядеть как можно больше важных деталей по ходу движения. – Тут у них куча электроники – глянь, что нам может пригодиться.
– Что проверять?! Я тут ничего не знаю!
– Да ну? А детектор у тебя перед носом?
Закрепленная на панели квадратная рамка мигала зеленым огоньком. Ощупав ее, Литера нашла кнопку включения. Детектор запищал, на нем показалась зеленая стрелка, смотрящая чуть вверх и вправо.
– Показывает аномалию, – сказала Литера. – Где-то… там.
Борланд бросил короткий взгляд на экран детектора.
– Работает, – обрадовался он. – Ты смотри-ка, работает! Неужто базу аномалий новых уже сделали?
– Да, Уотсон над этим работал.
– Значит, он и в самом деле им нужен… Ну, может, это и к лучшему.
Литера вгляделась в боковое окно со своей стороны.
– Не вижу аномалии, – сказала она. – Только ту, что на башнях Центра.
– Это она и есть.
– Она же далеко!
– Зато большая. Детекторы с недавних пор реагируют на размеры.
Обесточенные небоскребы Сити в темноте были еле видны. И на этом фоне отчетливо просматривалась гигантская аномалия – облако пламени, медленно двигавшееся по вертикали вдоль Федерации-Запад, то и дело касаясь Федерации-Восток огненными щупальцами и оставляя на той оранжевые лужи. Литера завороженно смотрела на аномалию. Борланд не стал ее отвлекать. Девушка провела на мосту Багратион сутки. Все это время ей было особо некуда смотреть, кроме как на башни Сити. Если вид огромного порождения Зоны ее все еще удивляет, то она не привыкнет к нему никогда. Значит, ей и не нужно привыкать.
Длинный, застекленный массив Северной башни закрыл собою комплекс небоскребов, и Литера вздрогнула, словно прогоняя наваждение, выходя из гипнотического транса. Она снова уставилась в детектор, который временно успокоился.
– Проверь рацию, – сказал Борланд. – Может, что-то наладили.
Литера взяла рацию, пощелкала тумблерами.
– Не работает. Спутник вроде что-то передает.
– Сможешь найти нам карту?
– Да, сейчас… готово.
Навигатор вездехода принадлежал к какой-то новой разработке, и Борланд понятия не имел, каковы его особенности. Но свое назначение он отрабатывал, демонстрируя карту и отмечая их положение желтой точкой на серой линии, означавшей 3-е кольцо, которое дальше уходило вправо.
– Надо сворачивать. – Борланд крутанул руль налево, и вездеход вылетел на Магистральный тупик. – Ищи нам маршрут за город.
Гигантский припаркованный грузовик неопределенной марки, стоявший в десятке метров на обочине, взорвался, разлетевшись на куски. Прежде чем он остался позади, Борланд узнал знакомые симптомы. В Старой Зоне он их уже встречал, и в его понимании Зона без них существовать не могла.
От взрыва Литера вскрикнула.
– Спокойно, – сказал Борланд, выключая фары. – Все в порядке, просто нас обстреливают с воздуха.
Остановив вездеход за первым же сараем, он выбрался из него с винтовкой наперевес.
– Что мне делать?! – услышал он голос девушки. – Выходить?
Борланд ничего не ответил. Он не знал ответа на этот вопрос. Импровизация в качестве его фирменного стиля здесь не подходила. На кону была не только его жизнь.
– Вылезай и прячься в кустах, – сказал Борланд, глядя из-за дерева на зависший в небе вертолет. – Я задержусь на минутку.

5

Киев, Подольский район 
12 января 2012 г. 
10:57 

– Что значит «вылечилась»? – спросил Фармер с недоверием. – Как это?
– Ну, вот так. – Литера подпрыгнула несколько раз на мостовой, словно проверяя, хорошо ли сидят новые сапожки. – Теперь вам не надо прятать глаза каждый раз, когда со мной разговариваете.
Уотсон снял очки, медленно протер их платком.
– Если это правда, то я за тебя очень рад, – сказал он. – Извини, что не демонстрирую бурный восторг, но, честно, я рад.
Литера обняла его за шею и шутливо сделала вид, что пытается опрокинуть.
– Фармер, сфоткай нас, – сказала она. – Я теперь здоровая, как вы! Можем и побороться!
– Эта видеокамера не фоткает. – Фармер бережно привел свою «соньку» в рабочее состояние, сдунув мифическую пыль. – Только фильмы снимает.
– Тогда сними фильм! Давай, я уже слова себе придумала.
– Погоди, кассету отмотаю… готово!
Литера поправила шапочку, убрала волосы, улыбнулась.
– Можно? – спросила она.
– Да.
– Всем привет, это Литера. – Девушка чуть посмотрела в сторону, затем снова в камеру. – Не знаю, будет ли это кто-то потом смотреть, но на всякий колбасный… Фармер! Держи камеру прямо!
Виновато улыбнувшись, Фармер поправил ракурс.
– В общем, дорогая моя больничка, – произнесла Литера. – Имею честь сказать, что я чувствую себя прекрасно и что вы мне осточертели до невозможности. Потому я вас покидаю. Лечить вы не умеете, зато заболеешь с вами в два счета. Надеюсь, когда-нибудь вы наберетесь смелости посмотреть записи, которые делаете не пойми зачем, и в вас заговорит совесть. А еще я искренне желаю, чтобы вас закрыли на фиг. Я потопала домой. Все, выключай.
Она засмеялась. Фармер чуть усмехнулся и остановил запись.
– И что это было, во имя Шакти? – спросил он. – Ты что, врачам это покажешь?
– Врачам мы не нужны, Фармер! – Порозовевшее на морозе лицо Литеры сияло счастьем. – Мы сами живем, как хотим! Я еще схожу к ним один раз, бумажки заберу. Ну и кассету суну в коробочку. Они же всегда ее прямо в кладовке хранят.
– Должен сказать, это будет не просто шутка, – кашлянул Уотсон. – Это будет жест. Решившись на него, ты дашь понять, что рвешь с ними все связи.
– Зачем мне связи с домом страданий?
– Соглашусь, в твоих действиях есть логика. Впрочем, если тебе нужен некий символ…
– Ой, да прекрати! Ты бываешь такой зануда!

6

Московская Зона, третий день 
18 марта 2014 г. 
19:23 

В темноте нельзя было понять, к какой организации принадлежал вертолет. Наверняка одно из подразделений «Тектона», вот только какое? Разумеется, не Уотсон отослал «вертушку» в погоню – он не имел такого влияния, да и сама затея была лишена смысла. После привязки к новым владельцам жетоны теперь были бесполезными кусками пластика или из чего там они были сделаны… Если же в воздухе сейчас летают представители другой силы, то все равно невозможно определить, чего они хотят и почему обстреливают машину своей же компании.
Борланд ощутил ледяное, до дрожи морозящее раздражение. Впервые в жизни ему не хотелось знать, кто его очередной враг. В таком знании не было никакого смысла. Влезаешь в войну, разбираешься с нею и обнаруживаешь, что всего-навсего перебрался на новый уровень. Эта схема опиралась на весь фундамент человеческих взаимоотношений, развивавшихся от зари времен, и простиралась в небеса выше, чем небоскребы Сити. И на ее вершине бушевало пламя, сжиравшее каждого, кто поднимется по трупам врагов достаточно высоко, и этот огонь не затушить ничем.
Вертолет водил прожектором по сторонам, ища водителя брошенного вездехода. В ночном небе он выглядел дерзко, мощно, как и положено первопроходцу. Как-никак, первое воздушное средство передвижения в Московской Зоне, карающее по своему усмотрению. Третий день, всего лишь чертов третий день, и кто-то уже летает над зараженной территорией, не боясь ни воздушных аномалий, ни редких смельчаков на земле. Очередная ступень в завоевании Зоны теми, кто возжелал видеть ее у своих ног. Вполне естественно смотрится на фоне вездеходов, будто рассчитанных на попирание колесами остатков прошлой цивилизации. Оборудованных новыми детекторами, созданными против новых аномалий. Готовыми к новой модернизации. Прямо сейчас в убежищах по всему городу зарождалась новая сталкерская идеология, в которой нет места размышлениям, импровизации, одиночным действиям. В ней у руля станет новая логика, по которой сталкерам старой школы ничего не останется, кроме как послужить короткое время материалом для изучения и оказаться выброшенными за борт. Возможно, былое сталкерство оставалось последним занятием в мире, рассчитанным на одиночный путь. И в Москве, и в последующих Зонах, если они появятся, все будут решать организованные группы. Удочка сменилась сетью, и качество перейдет в количество.
Все это было ясно Борланду, ясно и четко, словно вертолет разбрасывал рекламные листовки с написанной на них истиной. Заканчивался третий день Зоны, и Борланд увидел достаточно, чтобы не желать присутствовать на четвертом.
Но дать последний урок новому поколению авантюристов он все же мог. Вертолет перед ним, чувствующий себя хозяином неба, являлся символом всевластия. Борланд намеревался переписать его значение и постараться, чтобы его послание дошло без потерь.
Из широкой сумки, прикрепленной к костюму на животе, он достал небольшой серый шар. Артефакт, найденный им в Измайловском парке. Аккуратно прицепил его на ствол винтовки.
– Сталкеры не продают артефакты, если можно использовать самим, – прошептал он. Он не помнил точно, кто именно сказал ему эти слова. Может, Бергамот. Или Технарь. Или даже Доктор. А может, он сам это всегда знал. Список правил, спасающий жизнь в Зоне, пестрел невиданным множеством пунктов, и любой из них всплывал в памяти каждый раз, когда была необходимость.
Прицелившись, Борланд нажал на спуск. Ему был нужен одиночный выстрел – как и любому уважающему себя сталкеру, не бросающему на ветер ни слова, ни пули.
Тяжелый кусок металла, вылетев из ствола, прошел сквозь артефакт, превратив его в микроскопические капли. Получив неимоверный, концентрированный заряд энергии, пуля полетела быстрее в десятки раз, толкая перед собой заряд раскаленного воздуха, разрушающий все, что попадется на его пути.
Вертолет оказался точно на траектории этой волны. Ему начисто снесло переднюю половину кабины, словно ее никогда не было. Оставшаяся часть по инерции провернулась под винтом, описывая концом хвоста невиданные дуги, и рухнула на дорогу, выбивая искры.
Борланд вернулся к вездеходу, забрался внутрь, включил фары.
– Все закончилось? – спросила Литера, пытаясь скрыть покрасневшие глаза.
– Да, – ответил сталкер. – В Москве не будут летать еще неделю.
Вездеход возобновил движение, но Борланд уже немного скорректировал план и хотел держаться подальше от дорог. Добравшись до железнодорожных путей Хорошевского района, Борланд повел вездеход вдоль сверкающих рельсов.

7

Московская Зона, первый день  
16 марта 2014 г. 
09:45 

Первый рассвет нового времени не принес ничего, кроме страха.
Если бы Литера была сталкером – или, вернее, сталкершей, – то у нее были бы все основания для радости. Выжить во взрыве «Вайпера», уйти с места происшествия, оказаться непойманной, пережить рождение Зоны – любой одиночка за такое везение отдал бы весь хабар, собранный за месяц. А за возможность отсидеться под мостом на Краснохолмской набережной, рядом с бензоколонкой, работающей на собственных генераторах и полной топлива и припасов, сталкер носил бы еще артефакты целый год.
Вот только сталкером Литера не была, равно как Москва не зажила в одночасье в ритме Зоны. Близость заправочной станции привела к столпотворению, авариям, побоищам, а чуть позже – стрельбе и поджогу. На все это Литера смотрела, вцепившись холодными пальцами в бетон Большого Краснохолмского моста. Ей не хотелось покидать это место – и не только потому, что был шанс скрыться в реке. С ее ногой далеко не уплывешь, лодки нет, да и вообще Литере это не казалось такой уж хорошей идеей.
Куда важнее была близость «Вайпера» – единственного ориентира, по которому ее теоретически могли найти. Литера находила сотни причин, побуждавших ее уйти, попроситься к кому-то в машину, пересечь Москву пешком или даже ползком, но раз за разом убеждала себя, что этого делать ни в коем случае нельзя. Надо дать друзьям шанс.
Вот только кто именно за ней придет – она не знала.
Марк казался наиболее вероятной кандидатурой. Он отправил Полину вместе с ней, он захочет ее найти, он обязательно отыщет спорт-кар, тем более что столкновение с вооруженными людьми и последующие действия Полины с кристаллом происходили до создания Зоны и поэтому привлекли кучу журналистов и просто зевак с камерами. Наверняка найти «Вайпер» ему сейчас не проблема. Если он не найдет свою подругу раньше и останется жив.
Орех? Он тоже был в доме Уотсона, видел и слышал, как Марк отослал Полину с Литерой. Но захочет ли он искать друзей? Особенно если Марк постоянно запрещал ему это делать…
Насчет самого Уотсона Литера не сомневалась – он никого искать не будет. С тех пор как ее друг связался с ЦАЯ, «Тектоном» и еще неизвестно с кем, их дружбе настал не то чтобы конец – просто они начали смотреть на жизнь со слишком разных ракурсов. Литера верила: Уотсон ничего не знал про создание Зоны и два покушения на нее со стороны «Тектона». Не настолько высокое место он занимал, чтобы на что-то влиять. А когда узнал, то уже поздно было что-то делать.
Чем больше Литера оставалась под мостом, слушая агонию города, тем больше убеждалась, что в целом мире остался один человек, который – теоретически – может захотеть ее отыскать. И хотя он сидел на «Вертикали», надежды девушка не теряла. Глупой, ни к чему не обязывающей надежды, которая была больше похожа на оправдание бездействию. Литера понятия не имела, куда идти, просто сидела, стараясь не сильно шевелить ногой.
Поэтому рассвет она встретила совсем не в том состоянии, чтобы оптимистично относиться к своему будущему. Не в малой степени этому способствовал вид огромной голодной собаки, стоящей поодаль.
От ее вида Литера пожалела, что не ушла заранее. Собака выглядела страшно – ее кожу словно сняли, вываляли в ржавой крошке и натянули обратно на крепкий скелет. Возможно, собаке пришлось побывать в аномалии. Единственными животными, умевшими их избегать, по-прежнему были коты. Собаки же по непонятным причинам начинали знакомство с Зоной, суясь носами в опасные места. Если псу удавалось выжить и оставить после этого потомство, то щенки получали рефлекс, позволяющий обходить аномалии. О подобных особенностях она узнала от Уотсона. Ни Марк, ни Борланд не завели бы с ней такой разговор.
– Тихо, тихо, – произнесла Литера и поняла, как у нее пересохло в горле. – Я тебя не трогаю, и ты меня не трогай.
Судя по виду собаки, она не видела логики в этом утверждении. Литера верила, что она поняла просьбу полностью и отвергла ее.
С тихим рычанием псина начала приближаться к девушке. Литера торопливо попыталась отодвинуться, случайно перенесла вес на больную ногу и с криком упала. Собака побежала на нее, прижимая морду к земле…
И была тут же сражена метким выстрелом.
К ней спокойными шагами приближался Борланд. Он был сконцентрирован, явно видел Литеру боковым зрением, но не подал виду. Нацелившись в шевелящуюся собаку, он выпустил еще одну пулю. Винтовка с глушителем слегка дернулась в его руках.
– Привет, – сказал он, подходя к Литере, потерявшей дар речи от изумления. – Ты в порядке?
– Да, – ответила она.
– Тогда привет.
Борланд помог девушке сесть и прижал ее к себе. Литера разрыдалась у него на плече.
– Ну, все, все, – утешил он ее. – Я тут, и я тебя вытащу. Все будет хорошо.
– Как ты сюда попал? – спросила девушка, утирая слезы. – И… так вовремя.
– Повезло.
– Я тебе не верю! Не бывает такого везения! Никого не было, и тут эта собака… и ты тоже… так не бывает!
Борланд смотрел на нее немного выжидающе, словно ждал, что девушка сама найдет любой понравившийся ей ответ.
– Бывает, но не с нами, – сказал он. – Честно сказать, я очень хочу показаться тебе ясновидящим. Только тебе я лгать не стану ни в чем. Аленка, я не прилетел к тебе на крыльях вдохновения. Я не птица счастья, а ты не флюгер.
– Не понимаю…
– Я натравил на тебя этого пса.
– Что? – не поверила она.
– Как бы я тебя нашел? У твоей машины валялся лоскут от твоих штанов со следами крови. Найти собаку, ищущую цель по запаху, не составило труда. Вот только искала она тебя не для спасения, а чтобы позавтракать. Я слегка подкорректировал ее планы. Извини, но без этого я бы искал тебя неделю.
Литера уставилась на него.
– Врежь мне, если хочешь, – сказал Борланд. – Только на сломанную ногу не опирайся. Или это вывих?
– Как ты заставил дикую собаку на тебя работать?
– Она не дикая была. Еще вчера цуцик бегал и помахивал хвостиком. А может, это был кот. Зона меняет людей… и животных…
– Прекрати! Мне смеяться больно.
– Все, не буду. Где наши?
– Кто?
– Марк и остальные.
– Я не знаю… Как ты с «Вертикали» сбежал?!
– Так, я понял. – Борланд огляделся. – Надо о многом поговорить. Об очень многом. И не под мостом. Меня что-то река нервирует.

8

За пределами Московской Зоны, третий день  
18 марта 2014 г. 
21:01 

Вездеход мчался по ночной дороге. Навигатор «Тектона» подсказывал, что они проезжают Шадрино. В этих местах Борланд никогда не бывал и потому вел себя предельно внимательно. Им встретилась одна попутная машина, затем вторая, после этого транспортный поток принял ритм обычного ночного Подмосковья. Только тогда Борланд вспомнил, что Зона осталась позади. Для него это было в новинку. Зона у него прочно ассоциировалась с четкими границами. У Московской Зоны они тоже были, но их никто не устанавливал. Интересно, кто там сейчас карты составляет?
– Потерпи, осталось немного, – сказал Борланд. – Еще километров восемь, и мы на месте.
– Да я терплю, – ответила Литера. – Мне все равно деваться некуда.
– Не волнуйся. Ставки сделаны, ставок больше нет.
– Чего? – не поняла она.
– Через пятнадцать минут все решится.
– А если нет? – спросила девушка. – Если что-то пойдет не так?
Борланд дотронулся до винтовки.
– Мир велик, места много, – сказал он.
– Меня на это не хватит. Просто не хватит.
– Тебя хватит на большее, чем ты думаешь. Мы проделали слишком долгий путь, Аленка. Пора перестать бояться.

9

Московская Зона, первый день 
17 марта 2014 г. 
23:38 

Заброшенный склад в Сокольниках служил убежищем уже целый день. Тепла, тишины и переносной электрической лампы, поставленной на пол, хватало, чтобы обезопасить себя на это время. Литера чувствовала себя почти счастливой.
Борланд пришел ночью, принеся с собой две бутылки воды и пакет с гамбургерами.
– Вот, – сказал он, снимая рюкзак и садясь на скамью. – Горячие. Нашел в магазине микроволновку, работающую от генератора. Ты костер не разводила?
– Нет. – Литера схватила пакет с гамбургерами, посмотрела в него и чуть погрустнела. – Спасибо. Когда я видела Полину в последний раз, она хотела сходить за гамбургерами.
– Она тебе еще должна будет. – Борланд начал осматривать винтовку. – Я нашел ее.
– Да ты что?! – Литера обрадованно захлопала. – Где?
– Там, где ты и сказала. В «Альстромере».
– Я не сказала, что она там будет. Я лишь предположила.
– Да тут не так много мест, куда могли отвезти пострадавших в аномальном взрыве… Кстати, тебя поругать надо бы.
– За что? – не поняла Литера.
– Тебе надо было остаться с Полиной на месте атаки. Тогда бы в больницу увезли вас обеих. И искать бы тебя не пришлось.
Литера пропустила замечание мимо ушей. Горячая еда сейчас для нее была важнее. Борланд смотрел на нее, затем расхохотался.
– Как говорится, все хорошо, что плохо начинается, – сказал он. – Ножка как?
– Не покажу. Не надейся.
– Сколько болеутоляющих?
– Два укола, две таблетки.
– Больше не надо, – посоветовал Борланд. – Это максимальная суточная доза.
– Так сутки уже закончились.
– Да, закончились. – Борланд поразмыслил. – Слушай, тут такое дело…
– Что? – Литера пододвинулась чуть ближе к нему. – Что случилось?
– Я нашел не только Полину. Еще Марка и Ореха.
Литера озарилась радостью. Борланд слегка улыбнулся.
– Да, пока все идет удачно, – сказал он. – Даже слишком… Я бы сказал, настолько хорошо, что даже плохо.
– Почему плохо?
– Потому что я не ожидал, что действительно их всех найду.
– Почему это? – не поняла Литера и тут же догадалась, в чем дело. Борланд провел рукой по голове.
– Да, печально, – сказал он. – Жетонов-то всего пять. А нас шесть. Если допустить, конечно, что я найду Виктора. Но на это еще два дня.
– Как тогда быть?
– Не знаю, – вздохнул Борланд. – Я не планировал, что найду всех. Конечно, я хотел этого, надеялся, но все-таки… Свежая Зона, огромный город, почти полное отсутствие следов. Жесткий лимит времени. Я недооценил ваше стремление поддерживать связь, искать друг друга, предугадывать шаги тех, кто, быть может, хочет вас найти.
– И ты думал, что кого-то просто не найдешь.
– Да, – согласился Борланд, словно сделав над собой усилие. – Среди такой толпы не могли выжить, сохранить здоровье и найтись все, кто тут имеет для меня какое-то значение. И все же вы нашлись. Если я не отыщу Виктора, то жетонов хватит на всех. Но я все равно пойду его искать. Он очень много сделал для всех нас. Для меня, для тебя. И… для этого города.
– Тебе надо было искать его первым, – сказала Литера. – Так правильнее.
– Его хрен найдешь просто так. Да и то еще непонятно, отыщется ли он. Орех дал ниточку, но слишком невнятную. Завтра пойду искать Совуна, и, если найду, у нас будет проблема.
– Ты не знаешь, чей жетон ему отдать? – спросила Литера. – Свой или мой?
– Нет никаких моих или твоих жетонов, – ответил Борланд. – Есть лишь их некоторое количество на нас всех. Чтобы никто не ушел обиженным. Я не хочу думать, кому и что отдать. Кого оставить без билета на самолет. И, к слову, я вообще не очень верю, что этот способ покидания Москвы имеет какой-то смысл.
– Имеет. – Литера дотянулась до бутылки с водой. – Программа «Контроль» работает. Это точно.
Борланд нахмурился.
– Ты почему так уверена? – спросил он.
– Я слышала про эту программу раньше. От Уотсона.
– Да? Я не знал. Почему сразу не сказала?
– Я не знала, что говорить. Программа элитной эвакуации, рабочее название «Контроль», официального нет, как и самой программы – юридически, конечно. Но она работает. С ней можно скрыться навсегда и ото всех. Никто тебя не обманет с этим жетоном. Если хоть раз случится, что человек по жетону не сможет безопасно уйти, то программа потеряет смысл. И никто больше ею не воспользуется. А участие в ней стоит больших денег.
– Да, Клинч упомянул об этом. – Борланд покрутил один из двух оставшихся жетонов в руках. – Сорок миллионов евро. Кстати, знаешь, какой курс валют сегодня?
– Очень смешно.
– Вот да. Я, когда сюда шел, обменник видел. Кто-то в городе продолжает терпеливо обновлять вывески. Должно быть, и биржа работает. Может, люди наконец сообразят, что деньги уже ни черта не стоят.
– Ты в это веришь, Лёша?
– В людей? Да, верю. Почему бы и нет? К черту пафос и знание жизни, тут все просто. Люди могут многое, в них нельзя не верить.
– Согласна.
– Что еще тебе известно про «Контроль»?
– У программы есть недостаток, – вспомнила Литера. – Какая-то программная дыра. Уотсон нашел.
– Он что, настолько крутой программист?
– Я не знаю. Я не очень понимаю в таких вещах.
– Ладно. Так что за дыра, сильно опасная? Может сбить нам планы?
– Нет, наверное. – Литера задумалась. – Уотсон говорил, что может переписать один жетон, если будет знать его код… Но только один раз, да и то взломщика сразу вычислят… Эй? Ты меня слушаешь?
Борланд поднял палец.
– Еще раз, пожалуйста, – попросил он. – И подробнее.
– Что подробнее? – Литера потерла ногу, проверяя, как сидит шина. – В программе уязвимость. Такое случается. Ее же никто не тестил – мало кто вообще про нее знает. Наверное, Уотсона привлекли писать часть кода, он нашел дыру и никому ничего не сказал.
– Точно, – закивал Борланд. – Это объясняет, почему он вообще знал про «Контроль», да еще был выбран «Тектоном» для связи с Клинчем. Алена, твой друг принадлежит к очень узкому кругу.
– Вероятно, – не стала возражать девушка. – Раз ему отдельный кабинет выделили.
– Что? Кабинет? Какой еще кабинет? Как многого я не знаю, оказывается.
– Да ничего странного в этом нет, – убеждала его девушка. – Как он код программы совершенствовал, по-твоему? Через фриланс? Ему выделили конкретную комнату для работы, приставили телохранителя, который выполнял его распоряжения. Он даже говорил, где именно. В одной из штаб-квартир «Тектона», они занимают этаж в Башне 2000.
Посидев неподвижно, Борланд вытащил сложенную карту Москвы и расправил ее.
– У меня есть одна идея, – сказал он. – Возможно, нам удастся достать шестой жетон.
– Как? И у кого?
– Сейчас расскажу. Ты когда в последний раз из снайперской винтовки стреляла?

10

Авиационная база «Тектона», Арханово, Московская область  
18 марта 2014 г. 
21:32 

Железные ворота, расходящиеся в стороны, скрывали внутреннее пространство большого комплекса, разглядеть который мешал сплошной зеленый забор. Не было больше никакого опознавательного знака, позволявшего понять следующий шаг. И все же единственная дорога, проложенная грузовиками, вела именно сюда.
Марк остановил больничный микроавтобус «Альстромеры» перед воротами. Взять карету «Скорой помощи» прямо возле клиники казалось самым простым решением, и оно Марка не подвело. Выбраться из города оказалось проще, чем думал Марк, и к тому же здесь нашлись запасы еды, воды и лекарств, что немаловажно, если у твоей подруги только что прооперирована голова.
Полина взволнованно посмотрела на него.
– Побудь тут. – Марк положил пистолет ей на колени. – Я проверю.
– Марк?
– Что?
– Ты же понимаешь, что я не смогу уйти сама?
Он понимал. В машине почти не оставалось топлива, Полина в таком состоянии не сможет ни ходить, ни вести машину. Окажется рядом с вражеской территорией, в двух шагах от базы вооруженных наемников. В сущности, если с Марком что-то произойдет, девушка впадет в полнейшую прострацию, из которой может просто не выйти.
Марк взял два жетона, вздохнул и открыл дверь. На какой-то миг ему захотелось развернуться, рвануть дальше, на север, пока мотор не заглохнет, и оттуда идти с Полиной через лес куда глаза глядят. Но он все же решил проверить.
Как только он подошел к воротам, они разъехались в стороны, скрипя колесами. Из-за них вышли четыре крепких мужика с автоматами. Один из них мог похвастаться роскошной бородой, контрастировавшей с гладкой лысиной, блестящей при свете ламп.
– Новая партия объявилась, – сказал он. – Заходите, гости дорогие, угощайтесь, чем рады.
– Меня послал сюда друг, – сказал Марк, держа руки на виду. – У меня с собой вот это.
Он показал жетоны. Бородатый присмотрелся, не пытаясь взять их.
– Да, все правильно, – сказал он. – Мы вас ждали. Правила знаете?
– Нет. Я ничего не знаю.
– Отламываешь полосочку, прикладываешь жетон к запястью, и ты в дамках. Меня, кстати, Джавдет зовут.
– Марк. Значит, жетоны надо приложить к запястью?
– Ты не служил, брат? У тебя привычка все повторять. Я вроде не давал тебе команды, и незачем тараторить вслед за мной.
– Виноват. – Марк проделал с жетоном нужную процедуру, почувствовав легкое покалывание. – Что теперь?
Джавдет глянул на микроавтобус.
– Твоя аптечка? – спросил он.
– Да.
– Проезжай на поле, паркуйся у домика. Там тебя уже ждут.
Марк так и сделал. Вернулся к микроавтобусу, сел, завел двигатель.
– Что? – спросила Полина. – Что там такое?
– Все нормально. Можешь отдать пистолет.
Полина протянула ему оружие, Марк забрал его и, не отпуская ее руки, приложил к ней жетон.
– Ай! – отшатнулась девушка.
– Все хорошо. Это наш пропуск сюда.
– Куда сюда?
– Сейчас посмотрим.
Они заехали на территорию. Это действительно был небольшой аэродром с одной-единственной взлетной полосой. Марк насчитал три полностью закрытых ангара, освещенных тусклыми лампами. На полосе стоял самолет бизнес-класса, вероятно, «Эмбаер». В кабине пилотов горел свет.
– Что мы тут делаем? – спрашивала Полина беспрестанно. – Марк?
– Погоди, сейчас все узнаем. – Марк остановился у низкого строения, напоминавшего строительный барак. – Выходим.
Он помог девушке выбраться, крепко взял за руку. У входа в барак стояли еще два автоматчика.
– Сдайте оружие, если есть, – велел один из них.
Марк отдал ему пистолет. Все остальное он оставил в машине.
– Входите. – Автоматчики отодвинулись.
Внутри оказалась просторная комната с кое-как расставленной мебелью. Стоял запах пыли и старого дощатого пола. В комнате находились три человека.
– Марк! – подбежал к нему молодой парень, сияя лучезарной улыбкой.
– Орех! – Марк заключил его в объятия. – Тоже тут? Как я рад тебя видеть.
– А я как рад! Полинка, привет! Заходите, садитесь.
К ним незаметно приблизился человек в изорванной военной форме. Он стоял на почтительном расстоянии, словно не решался подойти. Марк смотрел на него несколько мгновений, прежде чем узнал.
– Виктор, – вырвалось у него. – Господи… как ты оказался здесь?
– Думаю, так же, как и ты, – ответил Виктор. Он выглядел очень уставшим, но держался. – Сейчас по Москве только один человек раздает жетоны.
– Да. – Марк осмотрелся. – А сам он не пришел?
Его взгляд застыл на мужчине, сидящем на диване в самом дальнем углу.
– Кто это? – спросил Марк.
Встав с дивана, мужчина вышел на свет.
– Привет, – сказал Клинч. – Мир тесен, правда?
Машинально отодвинув Полину в сторону, Марк посмотрел майору в глаза. Он чувствовал, что опасности нет, а если и есть, то Виктор и Орех на его стороне. Неизвестно, какие претензии могли быть у бывшего майора… Хотя, может, и не бывшего.
– Приветствую, – сказал Марк. – Ты тут какими судьбами?
– Лечу вместе с вами, как и подобает пассажиру. – Клинч повертел жетон в руке. – Вижу, Борланд даром времени не терял. Собрал всех, кто пришелся ему по вкусу. А сам он где? Почему все еще пропадает?
– Его никто никогда не контролировал, – сказал Марк. – Ты тоже пытался, забыл?
– Не о том разговор, – вмешался Орех. – Нас тут пятеро. А жетонов всего шесть. Борланд должен был прийти сюда сразу. Ему больше некого искать. Я думал, он придет с тобой.
– Он вообще не захотел со мной говорить, – ответил Марк. – И… я не знаю, что тут творится. Я только что приехал, думал, мне тут все расскажут…
– Смотрите! – подал голос Виктор, глядя в затянутую пленкой дыру в стене, заменявшую окно. – Еще кто-то прибыл!
– Это Борланд! – восторженно провозгласил Орех. – Пошли встречать!
Марк подтолкнул Полину к выходу. Кто бы там ни пришел, Орех должен будет все ему рассказать меньше чем за минуту.
Когда они вышли, Виктор остался стоять на месте. Дыхание майора за спиной стало громче.
– Ты не знаешь меня, так? – произнес Виктор, глядя на вход. Борланд действительно был там. Он тащил Алену Сольскую на своей спине и едва не падал от изнеможения. Орех махал ему рукой и что-то торопливо рассказывал Марку – вероятно, краткое содержание своих приключений и детали про «Контроль».
– Не знаю, – подтвердил майор. – А должен?
– Ты же не просто так дал Борланду жетоны, правда? – продолжал Виктор. Он говорил тихо, чтобы его не услышали автоматчики за дверью. – Ты хотел, чтобы он собрал самых дорогих ему людей. И ты смог бы накрыть их всех разом. Вряд ли сейчас. Я думаю, в самолете, после взлета. Подождешь, пока все расслабятся, скинут затянувшееся напряжение. Пусть ты не имеешь специальной подготовки – все равно ты можешь причинить много вреда людям, с которыми окажешься в замкнутом помещении. И если не всем, то хотя бы нескольким. Молодым женщинам, например.
Клинч за его спиной подошел чуть ближе.
– Сейчас тебе неуютно при мысли, что тебя так быстро раскусили. – Виктор не оборачивался. – Твой психологический профиль прост как три копейки СССР. Ты потерял свое место в Старой Зоне, попал на «Вертикаль», лишился друзей и положения, замарался в Московской Зоне по самые уши. Кроме того, ты потерял любимую женщину. Я знаю, каково это. Более близко, чем ты думаешь.
– Кто ты? – жестко спросил Клинч.
– Тот, кто может убить тебя твоими собственными зубами. – Виктор повернулся к нему. – Ты хотел мести? Вот твой шанс. Это я убил Ольгу.
Майор продолжал стоять, словно вникая в услышанное. Ветер снаружи усилился, стуча плохо закрепленными пластиковыми панелями.
– Да, снаружи стоят ребята со стволами, – сказал Виктор. – Если ты хочешь напасть на меня, то делай это быстро. У тебя будет не более пяти секунд, чтобы до меня добраться. Справа от тебя прекрасная старая мебель, из ручки дивана можно сделать дубинку, из обивки – удавку, и это не говоря про кучу мелких щепок. Давай, Владимир Кунченко. Потому что, когда мы сядем в самолет, нам придется поднять там некоторые сложные вопросы.
Клинч продолжал стоять на месте, стиснув зубы. Он ничем не выдавал ярость, но Виктора было не так просто обмануть. За почти сутки просиживания на объекте рядом с майором он узнал его достаточно.
Послышались шаги, возбужденные голоса, и в комнату ввалились Марк и Орех.
– Мужики, нам надо… – начал Орех и замолчал, глядя на напряженную сцену.
– Что тут происходит? – произнес Марк.
– Борланд тут? – спросил Виктор, продолжая смотреть на майора.
– О нем и речь. Одна сложность возникла. А что вы тут делаете?
Дверь открылась снова. Вошел Джавдет, постукивая пальцами по прикладу автомата.
– Парни, у нас серьезная проблема, – сказал он. – Похоже, что тут шесть жетонов на семь человек.
– Что? – вымолвил Клинч, глядя на бородача. – Как это? Этого не может быть.
– Верно, не может. Поэтому я и в раздумьях. Пробил жетончики по кодам. У одного из вас недействительный.
– Как это? – удивился Орех. – У кого же?
Джавдет недобрым взглядом посмотрел на майора.
– Вот у этого дяденьки, – сказал он. – Клинч, тебя тут стоять не должно. Объяснишь?
– Да вы что, с ума посходили? – пробормотал Клинч. – Джавдет! Ты меня знаешь! Я же единственный, кто попал сюда по всем правилам!..
– У меня правило одно, – прервал его Джавдет. – Следить за исполнением программы «Контроль». Шесть жетонов – семь человек. Это непорядок. Твой жетон неактивен. Как нам быть?
– Да ты с ума сошел, плешивый! – взорвался Клинч, вытаскивая свой жетон. – Вот, взгляни сам! Вот мой код! Джей, три, кью…
– Кью, четыре, – произнес Борланд, скорее вваливаясь, чем заходя внутрь. Он слишком быстро дышал, его лицо было настолько красным, что еще немного – и он заработал бы проблемы. – Тебе не стоило светить номером в вертолете по пути из Орла в Москву.
– Джавдет, – прошипел майор. – Ты слышал? Он сам признался, что смошенничал. Он перебил мой жетон по коду.
– Как это перебил по коду? – нахмурился Джавдет. – Так, мне нужны объяснения. И немедленно.
– В программе «Контроль» нашлась дыра. – Борланд упал в кресло, нимало не заботясь о том, что с него нельзя быстро вскочить в случае чего. – Не слишком критичная. Там был, как это… погоди, дай вспомнить формулировку… невоспроизводимый баг, вот. Короче, один из жетонов оказался неактивен. Дыру быстро залатали, программа снова пашет как часы. Вот только жетон пришлось переоформлять. В данном случае – на меня. Сложности производства.
– Нет, ну ты только посмотри на него! – Клинч с яростью сплюнул. – Джавдет, у нас с «Тектоном» был договор! У нас и с тобой был договор! Так нельзя, так просто нельзя!
– А чему именно ты так расстраиваешься? – спросил Виктор. – Тому, что не сядешь в самолет? Именно в этот, вместе с нами? Такой человек, как ты, найдет себе место в Московской Зоне. В конце концов, ты сам ее создал. Ты напрямую причастен к тысячам смертей. А в этом мире такое количество жертв делает человека неприкасаемым. Чем тебе так ценен жетон? Не хочешь объяснить сам, пока мои друзья не додумали за тебя?
– Джавдет, – снова воззвал майор, и бородач поднял крепкую ладонь перед собой.
– Хватит! – рявкнул он. – Я разберусь. Выйдите все. Майор, останься.
– Пошли, – шепнул Виктор Марку на ухо, выталкивая его и Ореха наружу. – Скорее.
Борланд вышел вслед за ними.
К самолету уже подкатывали небольшой трап.
– Что там? – спросила Полина, прислонившись к Литере. Казалось, девушки поддерживали друг друга.
– Идемте к самолету, – сказал Марк. – Просто идемте туда. И не оглядывайтесь.
Внутри барака прозвучал автоматный выстрел. Два бойца, стоявшие у двери, мигом забежали внутрь, и сразу после этого оттуда вышел Джавдет.
– Он что, убил его? – ошарашенно спросил Орех. – Как, почему?
Борланд не стал озвучивать ответ. Все и так знали.
Новая Зона не имела к Старой никакого отношения. В ней все было и будет оставаться другим, фундаментально иным. Майор Владимир Кунченко был хорошим военным, отличным пилотом, умным заговорщиком и серьезным противником. Но ему не было места в мире корпоративной дикости. В мире, где всем плевать на твои чувства, личные интересы, право устанавливать свои законы на принадлежащей тебе территории. Программа «Контроль» должна работать. Единственный способ заставить ее функционировать – это следовать ее пунктам до буквы. Никаких лишних жетонов, клиентов, недоработок быть не должно. Потому что лишь в Старой Зоне любое аномальное отклонение от нормы было основой для всей системы. В Новой Зоне отклонения пресекались на корню. Клинч вовремя не сделал поправку на этот существенный момент. Он жил в своем ритме, столь близком и понятном лишь сталкерам старой школы.
Джавдет был человеком нового мышления – гибкого и единственно подходящего. Он устранил майора как вредоносный элемент, как неизвестную переменную. Программа должна работать. Система должна работать. Мир должен жить по новым правилам, и для кого они не подходят – тот должен уйти.
Борланд вел Литеру за собой, пытаясь совладать с ее потрясением от смерти Клинча. Но майор был последним, черт возьми. Система долгое время пыталась перемолотить их, и Система же поможет им безопасно скрыться. Если что-то произойдет с любым участником программы «Контроль», то она не будет пользоваться спросом. Законы рынка обеспечат Борланду, Марку, Виктору, Литере, Полине и Ореху свободный выход. Это совершенно однозначно, ибо фундаментом здесь служит Новая Зона и ее особенности.
И все же, по мере того как самолет был все ближе, Борланд чувствовал подступающую горечь. Ему было невыносимо жаль майора, жаль его неверно принятого решения. Он почти оплакивал Кунченко. И не имеет никакого значения, что майор нес ответственность за создание Московской Зоны.
Просто Клинч был единственным, кто жил с Борландом в общем мире. Душой, умом и телом принадлежал Старой Зоне. С его кончиной не осталось никого. Враг или не враг – дело десятое. В конце концов, «враг» – слово, придуманное цивилизованным миром. В Зоне имело смысл лишь то, примут тебя сталкеры за своего или нет. А остальное – судьба.
– Идем, – сказал Марк, первым ступая на трап и ведя Полину за собой. – Прощайтесь с Москвой. Сюда мы не вернемся.
– А куда летим-то? – спросил Орех.
– Какая разница, – проговорила Литера, держась за Борланда. – Куда-то да прилетим.
Джавдет подошел к трапу и помахал им рукой.
– Счастливой дороги, ребята, – пожелал он. – Новые доки сделают прямо на борту. Когда приземлитесь, живите так, чтобы никто не сказал о вас худого слова. И не светитесь.
– Ты не летишь? – крикнул Виктор.
– Куда мне? Нам и тут работы хватит. Удачи!
Литера повернулась к Борланду и посмотрела прямо в глаза.
– Что, Аленка? – спросил он.
– Ты говорил, что остановишься, когда я остановлюсь.
– Да.
– Когда прилетим, то какой бы город это ни был – я остановлюсь.
Борланд прикоснулся губами к ее лбу.
– Я тоже, – заверил он. – Где ты – там и я.
Литера обняла его, и Борланд занес ее внутрь.
Здесь было тепло и светло. Лакированно-деревянный интерьер обещал приятный полет. Все уже расселись по местам. Борланд посадил Литеру в мягкое кресло, пристегнул ремнями и сел рядом.
– Приветствую, ребята, – сказал доброжелательного вида пилот, глядя из кабины. – Вы – наша первая партия, и довезти вас в целости и сохранности – наша главная цель и задача. Располагайтесь по своему усмотрению, стюардессы у нас нет.
– Не вопрос, – произнес Виктор. – Разберемся, спасибо. Орех, выпьешь?
– Охотно, – перевел дух парень. – Если только немного.
Пилот закрыл дверь. Через минуту самолет начал выруливать на взлетную полосу.
– Я немного посплю, – сказал Полина, кладя голову Марку на плечо. – Можно?
– Можно, ласточка моя. Теперь можно.
Он нащупал свое китайское радио, найденное в Москве. Надел наушники, покрутил громкость.
– С вами снова Тигран и Геворг, – услышал он. – Кончился третий день Новой Зоны. Хорошие новости: эту частоту отдали нам! Мне и брату моему! Теперь мы будем говорить вам, как выжить, и не бояться штурма снаружи!
Марк улыбнулся.
– Пристегнитесь, мы готовимся к взлету, – послышался голос командира. Самолет рванулся вперед и оторвался от земли, набирая высоту.
– И вторая хорошая новость, – говорил кто-то из братьев, в то время как ночная Москва сверкала далеко на юге. – Раз прошло три дня, а вы нас слушаете, то вы уже умеете выживать. И еще это значит, что вы решили тут остаться. Тем, кто нас решил покинуть, желаем счастливого пути и долгих лет! Ну а тех, кто остался, прошу сесть и послушать полезные истории…